И перед глазами Ганны в тихой полутьме церкви одна за другою проходят картины: вот они сняли его тело с креста, завернули в белые полотна... Темнеет... Безутешные женщины склонились над его измученным, мертвым лицом... Они не плачут... Они окаменели в своем немом отчаянии... Лиловый, мертвый сумрак упал на их покрытые головы.
Вдруг Ганна почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она оглянулась и вздрогнула невольно, увидев себя в полутемной церкви, среди склонившихся кругом молящихся людей. С противоположного клироса глядел на нее Богун; но сам он едва узнал Ганну, до того осунулось и побледнело ее лицо за эти четыре дня. Глаза ее, обведенные черными кругами, казались теперь огромными и черными и глядели так открыто и серьезно, что вся она показалась ему какой-то старинной иконой, глядящей с потемневшего полотна. Глаза их встретились. Но ни женственная краска не вспыхнула на этих бледных щеках, ни нежной приветливой улыбки не показалось на ее лице, глаза не вспыхнули затаенной искрой, – они глядели на него таким глубоким и грустным взглядом, что Богун прошептал невольно: "Господи, откуда ты послал нам ее?" И такой горячий прилив любви и удивления перед этой необыкновенной девушкой охватил сердце казака, что Богуну захотелось неудержимо тут же сейчас сказать, что он любит ее одну во всей Украине, что она ему все: и мать, и сестра, и жена.
Но служба окончилась. Народ стал выходить из церкви. Монахини потянулись одна за другою длинной, черной вереницей. Богун увидел Ганну; она шла вслед за ними. Он хотел окликнуть ее, подойти к ней, но Ганна взглянула на него снова, и лицо ее было так серьезно, так печально, что Богун не решился подойти к ней теперь и только проводил ее глазами вплоть до самых дверей.
В вечер Великой субботы к въездной лаврской обороне то и дело подкатывали возы горожан и неуклюжие колымаги панов, окруженные верховыми стражниками; беспрерывно подходили толпы богомольцев и из города Подола, и из Вышгорода, и из других, еще более отдаленных мест. Хотя до всенощной было еще далеко, двор Печерского монастыря быстро наполнялся народом. Приехал и сам митрополит, преосвященный Петр Могила, устроитель братского монастыря и академии, а также возобновитель Софиевского собора; прикатили и подвоевода, и войт, и бурмистр. Знатные гости были приглашены настоятелем Печерского монастыря в его покои, другие, что попроще, расположились во дворе. У всех последних в руках были корзины и узелки с пасхами, поросятами и яйцами, предназначенными для освящения.
Целый день в открытые двери собора входили и выходили толпы богомольцев, чтобы помолиться и приложиться к Пречистой плащанице.
Настала ночь, теплая, звездная и душистая. Ударил колокол, и эхо понесло далеко за Днепр протяжный и торжественный звук. Заволновались толпы народа на монастырском дворище и поспешно потекли широкими волнами в храм.
С трудом пробралась Ганна вслед за потоком народа в переполненную церковь, но не смогла пройти к плащанице и остановилась в сторонке, прислонившись к холодной каменной стене. В церкви было так тесно, что весь народ представлял собой как бы единое целое, так что толчок, полученный у входа в церковь, передавался и стоящим впереди. От множества зажженных свечей стояла невообразимая духота; пахло горячим воском, сапогами, ношеной одеждой и горячим дыханием тысячи людей. С клироса раздавалось мерное и монотонное чтение "Апостола". То там, то сям слышалось сухое покашливание, вздох или сдержанный зевок, – все ожидали того счастливого и торжественного момента, когда наконец "дочитаются до Христа".
Между тем народ все прибывал, и, несмотря на невообразимую тесноту, церковь поглощала все новые и новые толпы людей. Ганна чувствовала себя чрезвычайно слабой: с самого четверга она не ела ничего, кроме хлеба и воды. Ноги ее совершенно подкашивались, и она могла еще стоять, только прислонившись к стене. Как ни напрягала она слух, из читаемого на клиросе до нее доносился лишь неясный однообразный шум, сливавшийся с непонятным гулом в голове и ушах. Ее сильно теснили обступившие со всех сторон горожане и казаки; казалось, они совершенно преграждали ей доступ воздуха. Дыхание ее становилось все чаще, она поднимала голову, жадно открывала рот, стараясь поймать хотя бы струйку свежего воздуха, но, кроме горячего, тяжелого дыхания множества людей, до нее ничего не долетало. Толпа совершенно отделила ее от своих богомольцев, и теперь она стояла здесь одна, нечаянно затерявшись среди казаков.
Вдруг новый напор хлынувшей толпы совершенно прижал ее к стене; несколько дюжих спин, подавшись назад, навалились на нее всей своей тяжестью. Ганна хотела выскользнуть, двинуться, крикнуть; она открыла рот, но не смогла вздохнуть. Холодный пот выступил у нее на лбу, она инстинктивно вытянула вперед руки, и вдруг пара сильных мужских рук подхватила ее под мышки и осторожно понесла над сбившейся толпой...
В церкви произошло некоторое замешательство. "Задавили, задавили!" – раздавалось то тут, то там. А Богун с трудом пробирался со своей ношей к выходу. В проходе его ожидала самая сильная давка; здесь сталкивались два противоположных потока: одни входили, другие выходили, и в этом водовороте трудно было сделать хотя бы шаг вперед.
Выбравшись наконец из церкви, Богун поставил Ганну на землю и, не отнимая от нее рук, спросил встревоженным голосом, склоняясь над ней:
– Не придавили они тебя, Ганно?
– Нет, нет, спасибо тебе, Иван, – проговорила она слабым голосом, – ничего, это пройдет. Сильно душно было в церкви, я попала как-то между казаками, они прижали меня, ну, у меня и поплыло все перед глазами.
– Ты совсем изнурилась, не жалеешь себя.
– Это только сегодня так.
– Пойдем же, – взял Богун ее руку в свою, – сядем там, за церковью: ты отдохнешь, а потом можно будет снова войти в церковь.
Ганна пошла вслед за Богуном. Ночь стояла такая теплая, звездная, прозрачная. По всему обширному двору Печерского монастыря расположились богомольцы, не вошедшие в церковь; возле каждого стояла пасха с воткнутой в нее свечкой. Казалось, что второе небо, усыпанное тысячами маленьких трепещущих звезд, опрокинулось на землю. Только верхние звезды сверкали холодными блестящими лучами, а земные трепетно теплились красноватым огоньком. Время близилось к полуночи: на колокольне и куполах начали зажигать огоньки. Богун и Ганна прошли за церковь и остановились на уступе горы.
– Присядь, Ганно; ты едва стоишь на ногах, – обратился к Ганне Богун.
Ганна опустилась.
С горы вниз, вплоть до самого Днепра, сбегали монастырские сады, а у подножия горы разливался полноводный и широкий Днепр, затопляя все острова. Иногда из церкви доносились звуки протяжного, грустного пения. Так дивно тепло было на земле, так торжественно в небе.
– Великое отпевание идет, – вздохнула Ганна.
– Да, а скоро на весь мир загремит радостная весть, – заметил Богун. – Завтра мы уже не увидимся, Ганно.
– Как, разве ты так скоро уедешь отсюда?
– Вот только захотел встретить праздник Христов да попрощаться с тобой, а завтра уже в дорогу. Праздник нам на руку: повсюду народ свободен. Дела свои я здесь закончил. Да благословит Господь нашего преосвященного владыку и святое Богоявленское братство: многое они сделали для нас! И как не верить, Ганно, что Господь поможет нам вырваться из-под польского ига, когда повсюду весь народ только и ждет сигнала, чтобы подняться всем как один. Нужен лишь человек, который поднимет всех.
– И он будет, будет, Иван! – воскликнула Ганна.
– Будет, – уверенно повторил Богун.
– Куда же ты теперь поедешь, Иван?
– Поеду дальше, формировать полки и поднимать народ. Из Киева я уже отправил тысячу человек на Запорожье, – повезли и деньги, и оружие: обо всем позаботился наш преосвященный радетель... Правду говорит Богдан: теперь мы обессилены... нам нужно укрепиться и набраться сил... Теперь я еду дальше. Чем больше у нас будет силы, тем крепче будет вера, а чем крепче вера, тем вернее победа.
Богун встряхнул головой и заговорил горячо и уверенно: он рассказывал Ганне о своих планах, о мудрых указаниях владыки...
– Счастлив ты, казак, – вздохнула Ганна, – ты можешь трудиться для нашей отчизны, а я...
– Ты, ты, Ганно, – с восторгом перебил ее Богун, – ты делаешь больше всех нас, ты укрепляешь в нас веру, ты указываешь всем нам дорогу.
– Что ты, что ты, Иван, – остановила его Ганна; но Богун перебил ее:
– Нет, постой! Что правда, то правда: когда встречаешь у девушки такое чудесное сердце, самому хочется стать великаном; и стыд, и досада за собственную низкую душу охватывают сердце! – Богун вздохнул, сбросил шапку, провел рукой по голове. – Вот что еще я хотел сказать тебе, Ганно! – заговорил он после небольшой паузы. – Теперь мы расстанемся неизвестно на сколько... Прости меня, грубого казака, за те слова, которые я тебе сказал...
– Ох, Иван, Иван! – вскрикнула Ганна. – Я бы сердце свое для тебя вынула, а ты...
– Спасибо, Ганно, спасибо, сестрица моя, – взял ее Богун за руку, – позволь же мне думать, что я не останусь для тебя чужим...
– Богун, друг мой, как брата, как лучшего друга люблю я тебя! – произнесла Ганна с глубоким чувством,
поднимая на Богуна полные слез глаза. – Прости меня за то, что я невольно растоптала твое сердце; если бы ты знал...
– Что говорить, Ганно, ты, моя королевна, ни в чем не виновата, – перебил ее Богун, – захотелось мне украсть для себя солнце, а солнце светит для всех. Спасибо тебе за твою ласку, за доброе слово... – Богун встал и обнажил голову. – Когда увидимся – не знаю, благослови же меня на долгий и тяжелый путь.
Ганна поднялась с места.
– Господь Всевышний благословит тебя и защитит от несчастья, – произнесла она, осеняя его голову крестом, и, прижавшись губами к его лбу, прошептала сквозь слезы: – Друг мой, брат мой, прости, прости меня!
– Прощай, Ганно! – торопливо произнес Богун, словно боясь, что самообладание изменит ему. – Прощай! – еще раз поцеловал он девушку. – Ты одна у меня, Ганно, и больше нет никого!
20
Стройно, словно стая лебедей, несутся вниз по Днепру запорожские чайки; сильные и уверенные удары вёсел рассекают желтоватые волны, они пенятся, бурлят и бегут вслед за ладьями; попутный ветер, наполняя паруса, ускоряет их бег.