Ст. Шнайдемюле.
Какая чистота. Такая чистота, что хочется чем-нибудь загрязнить. Ну, ясно – не привык же, чтобы на станции было так чисто.
Проходят чиновники с таможни. Ничего не смотрят, только спрашивают:
– Kaviar*?
– Нету, – говорю. – А что оно за кавьяр такой, не знаю.
А в клубе Блакитного* не раз ел.
На кавьяр тут большой спрос. Вот бы захватить пудов хоть с десяток?!.
Так и знайте: кто поедет за границу, везите кавьяр пудами: Шепетовская таможня заработает.
***
Поехали дальше...
Поля... Леса... Луга..
И поля чистые... И леса чистые... И луга чистые...
Рожь ровная-ровная, – будто её путёвый цирюльник под "ёжика" постриг.
Лес. А что вы думаете: думаете, что немцы у себя своё дерево завели. Ничего подобного: наша-таки сосна растёт, наш клёнок, наш бересток. Только название другое, а деревья наши. Не выдумали своего.
На лугах коровы пасутся. И большей частью – голландские.
– Ну, – думаю, – если есть коровы, – должны быть на дорогах и коровьи кизяки.
Нету. Представьте себе, нет кизяков!
Я же помню, что на Коробовом хуторе (дачная местность возле Харькова) мы когда-то с проф. Авериным* спорили насчёт тамошней почвы.
– Ну из чего, – спрашиваю я его, –.эта почва состоит?
Он ответил твёрдо и решительно:
– Из коровьих кизяков. Разве не видишь? Да не только почва. И я, – говорит, – в кизяках, и ты в кизяках, и дети все в кизяках, и голова в кизяках, и борщ с кизяками.
А тут коров сила, а кизяков не видно.
Дело очень простое: коровы тут воспитанные: вот она пасётся-пасётся, а потом к пастуху:
– Битте шён! Их мёхте ин туалетен геген!
Это по-нашему:
– Позвольте выйти.
И идёт.
Наши же треклятые коровы, где бы они ни паслись, обязательно вытулетятся тогда, когда к крыльцу подойдут. Или когда её доят.
***
Едем.
Ржи ровные-ровные на полях. И пшеницы... И чистые-чистые...
Прямо потоптать хочется – такие они ровные и стройные.
А между полями дороги. Да хоть бы тебе где-нибудь хоть одна выбоина.
Везде шоссе, и везде ровное шоссе...
И вдоль железной дороги шоссе... А вдоль шоссе беленькой тропкой стелется дорожка: это дорожки для велосипедистов.
Много-много на велосипедах ездят. И старые, и малые... И бабушки, и девушки.
Вот – видишь – гурт девушек свёклу полет. А на меже велосипеды лежат.
Вот штук пять женщин велосипедами гонят вдоль колеи. Видно, крестьянки...
Странно...
И странно не то, что они едут на велосипедах, а то, что никто им вслед не тюкает.
Смотрел я на эту картину и думал: что если бы мою мать кто-нибудь подсадил на велосипед – пусть бы она селом мелькнула.
Боже мой!..
Сразу бы:
– Тю! Тю-у-у-у! Ара-ра-ра-ра! Фффю-ю-ю!
Да я бы, пожалуй, и сам тюкал.
А тут ни тюканья, ни свиста.
***
Ах, эти немецкие пути! Ах, эти немецкие дороги!
Пара лошадей, а за ними две огромные гарбы с сеном, одна к другой привязанные.
И идут себе небольшие лошадки, весело головами помахивают.
А у нас:
– Сколько взяли?
– Да полторы копны! Да и то кто его знает, как оно там, в той луже, выскочу или нет.
– А когда же вы ту лужу засыплете?
– Пусть её черти засыпают! Что я её буду засыпать, когда у меня, может, каких-то воза на три того и сена.
Ах, те пути! Ах, те дороги!
***
Те пути и те дороги в Германии обсажены яблонями, грушами, сливами.
И никто их не сторожит.
Вот, воровать!
Я не знаю, кто за тех немцев работу делает, когда вся эта садовина поспевает.
Когда же ты будешь работать, когда тут тебе: только ходи да воруй. Только ходи да воруй.
Воруй и не оглядывайся, потому что никто его не сторожит, никто не всадит тебе заряд соли в твою индивидуальность.
***
Немецкие сёла... Каменные дома. Электричество. Мостовая.
Видно во дворах авто...
Дома какие-то такие острокрышые, двухэтажные.
Не видно по дворам телег без колёс, не видно возле крыльца навоза. В загонах для скота коровы стоят не по брюхо в кизяках...
Пара косарей (косы за плечами) на велосипедах проехали...
Вон идёт стадо овец.
– Неужели это, – думаю себе, – овцы? А чего же над ними нет тучи пыли?
И не чихают от той пыли ни овцы, ни пастухи, ни прохожие.
Едем...
Поля... Сёла... Поля...
И так аж до Берлина.
*** .
Берлин...
Один "бангоф", другой, третий...
Наконец наш – "Фридрихштрассе".
– О боже мой! Где же тот, как его, – "аусганг"?
Вот он! Ну, господи благослови!
– Майн хер! Майн хер!
– Да "хер" это я знаю, а вот как нам до отеля добраться?
– Битте шён...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Отель.
Как же тут с хозяином или со швейцаром?..
– … Их. Нихь. Нихь. Их. Нихт шпрехен дойч.
А хозяин:
– Что значить? Говорите по руськи. Откуда?
– Из Харькова.
– Давно били в Одессе?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чуть не кинулся целовать.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Приехали.
____________________
Клочки Берлинской улицы
Берлин.
Хорошо бы было можно о Берлине так шрайб-шрайб — и уже вам про весь Берлин нашрайбал*. Нашрайбаешь в недобрый час, когда одного населения, говорят, тут четыре с половиной миллиона.
Я попробую так скользнуть по Берлину. Сверху.
И то только краешком. Клочками.
Берлин нашему брату трудно, очень трудно наблюдать.
Ты так встал, сосредоточился, сделал наблюдательно-умное лицо, а тебя сейчас что-то и испугало.
Загудело или под тобой, или над тобой, рявкнуло или перед тобой, или за тобой.
Ну, и сразу дёрнешься или назад, или вперёд, или присядешь, или подпрыгнешь.
Ты бежишь от заднего врага, а уже перед тобой что-то или звенит, или грохочет, или ревёт.
Ты присядешь, а оно под тобой только гур-гур!
И такая тебе везде забота, что никак себя не сосредоточишь, а особенно когда улицу надо переходить.
Нацеливаешься уже, нацеливаешься, а потом будто тебя кто батогом опоясал – мчишь, как на скачках.
Туземцы на тебя смотрят: человек, думают, или взбесился, или дома у него горит.
А как же ты не будешь мчаться, когда везде что-то едет. Сверху у тебя надземная железная дорога, снизу – подземная, а по улице авто, мотоциклы, велосипеды, трамваи, кони что-то везут, собаки что-то тянут.
И у каждого или свисток, или гудок, или звонок, или кнут щёлкает, или собака лает.
И каждый же, – ты так думаешь, – обязательно тебя переедет.
Тяжело наблюдать нашему брату берлинскую жизнь.
***
Что же вам бросается в Берлине в глаза?
Прежде всего надо констатировать, что для Берлина пары глаз мало. Не хватает их, потому что очень уж много всякого на них бросается. Бросается и мелькает.
Улицы… Улицы вообще, как улицы, со всей своей мешаниной и в частности мостовая… "Мостовые". Они чёрные и чёрно-синие. И блестят. Они так блестят, как блестит лёд на катке. Они все асфальтовые. Они какие-то мягко-блестящие. Они так блестят, что хочется разбежаться и поскользнуться… И кажется вам, что если бы вы поскользнулись на какой-нибудь там Фридрихштрассе, то летели бы аж до Витенбергплаца.
Авто и автобусы, мотоциклы и велосипеды катятся там бесшумно.
И даже огромные кони першероны, которые возят по Берлину пиво в бочках на огромных "гарбах" с толстенными железными шинами на колёсах, не создают – ни кони, ни гарбы, – никакого гомона... Цокают только подковы у коней.
Если бы такая чертовщина проехалась мимо редакции, то наверняка мы все решили бы, что за Люботином землетрясение на 10½ баллов, и хватались бы за косяки.
Эти "мостовые" как-то завораживают вас и глаза ваши в себя втягивают. Так вот стоишь и смотришь на них, а они в себе, словно в зеркале, отражают вас, отражают авто, мото, коней, собак, людей...
Чудесные мостовые... В засуху они влажные, а в дождь сухие.
***
А посреди улицы – на перекрёстке, – шуцман*. Обязательно шуцман.
Он – весь синий и в синеве своей величественный. А голова его сверкает чёрной каской с белым орлом спереди.
Он – полный контраст берлинской улице. Улица – суетливая. Он – спокойный. Улица – шумная. Он – тихий. Улица – пёстрая, он – только синий. Улица – нервно-подвижная, – его движения пластично-медленные и уверенные.
Когда он останавливает движение с одной стороны и даёт направление движению с другой – такие движения руками делает, пожалуй, только римский папа, благословляя народ, когда тот народ целует папину туфлю.
И движение его – закон для машин, для коней, для собак и для людей...
***
Странная берлинская улица...
Магазины... Вывески... Движение... Разговоры...
И хоть бы тебе одна украинская вывеска. И хоть бы тебе одно где-нибудь украинское слово.
Да нигде ровным счётом ничего.
Малый ребёнок, и тот уже по-немецки! Ах ты боже мой!
Украинизации в Берлине никакой не проводится.
Как-то на углу одной из улиц вижу шуцмана с красной повязкой на рукаве, а на той повязке белыми буквами написано:
"Говорит по-русски".
"Parle français"
и т. д.
Что-то аж семь или восемь таких надписей. И по-итальянски он говорит, и по-английски, и по-польски, и по-чешски. Подхожу и спрашиваю:
– А по-украински можете?
– "Палакать"?
– Хоть бы, говорю, и "палакать".
– Понимаю "палакать".
– Ну, хорошо, говорю, что хоть "понимаете".
Вот только одного и довелось увидеть за это время. Посмотрю, как будет дальше…
Придётся, очевидно, запротестовать, что так вяло тут с украинизацией.
И вообще куда смотрит комиссия по украинизации.
***
Надписи...
Одни надписи до смерти меня перепугали.
На улицах, особенно на перекрёстках, на площадях, в скверах, вижу огромные надписи:
Abort (Аборт)*.
"Неггеn". "Damen".
"Для мужчин", значит, и "для женщин". Совсем растерялся. На улицах, думаю себе, аборты делают. Вот, думаю, техника! До чего дошли! И не только женщинам, но и мужчинам. Я бежать… Посмотрят, думаю, в какое-нибудь стекло на тебя, решат, что и тебе аборт сделать надо.
– Ложись, – скажут.
– Ну уж, – думаю, – лучше убегу.
Если уж тут и на мужчин такая беда нападает, поеду домой да там лучше рожать буду… Всё-таки на ребёночка что-нибудь и денежек на пелёнки капнет, – "капля молока" есть…
А тут где я её искать буду?
Ну и техника!
***
Улица... люди... Мужчины и женщины...
Ну, немного чище одеты, чем у нас. Добротнее одежда, крепче ботиночки.
Но особого шика, я бы сказал, – нет.
Разве что в кафе, на главных улицах, там народ шикарнее. Женщины особенно... Но их взгляды, их движения, тех самых женщин, показывают, что народ они с мыслями "не очень тяжёлыми", и смотрят на нашего брата такими глазами, что нет у них различия нации, социального положения и партийной принадлежности.
Роль в этих взглядах играет только "марка".
Можно и долларами.
***
Кафе, кафе, кафе.
Сколько же их тут, этих кафе.
На каждом шагу, на каждой улице, на каждом углу...
И полные.
Говорят, что немец две трети своей жизни проводит в кафе.
Возможно...