СОДЕРЖАНИЕ:
Поехали
Приехали
Клочки Берлинской улицы
Берлинский день
Берлинские кони
Поехали...
Без причины и болячка не сядет.
Для поездки за границу, значит, выходит, надо иметь причину.
Научные командировки в последнее время кое-где потеряли свой вес.
Приходите вы, к примеру, в какое-нибудь учреждение, имеющее право командировать вас за границу, и говорите:
– Усовершенствоваться мне, знаете, следует. Так у меня наука пошла, что без заграницы — как без рук. Дайте мне командировку за границу, так я, пусть меня бог убьёт, за две недели вам социалистическое строительство закончу. Раз – два! – и социализм!
Ну и, конечно, вытаскиваете справку из того учреждения, где вы работаете, что вам действительно командировка за границу нужна как вода. Как воздух. Как нагрузка.
Тогда вам то учреждение говорит:
– Да... Действительно мы видим, что командировка вам, безусловно, нужна. Но имейте, товарищ, в виду, что, как свидетельствуют специалисты, женские чулки советского производства, а также и наши ботинки не хуже заграничных. С учётом пошлины они и не дороже. Потом: вы имеете право провезти только два костюма, так что, если учесть стоимость дороги, пошлину, дороговизну проживания за границей, много не выиграете... А лицензий теперь не дают. Обматывать себя женскими панталонами и кружевами неудобно, потому что попадёте на кинофильм. Провезти валюту через Шепетовскую таможню всё равно не удастся, потому что таможня насквозь видит, кто везёт валюту...
– Ах, так... Ну, тогда я подумаю...
– Подумайте...
***
Лучшая и более уважительная причина для заграницы – болезнь.
С болезнью выехать легче.
Только не делайте так, как одна знакомая моя дама делала.
Во врачебной комиссии, куда она обратилась за свидетельством, что ей надо лечиться за границей, она упала в "беспамятство" и, когда ей дали понюхать нашатырного спирта, очнулась и застонала:
– Ох! Где это я? А что можно с собой везти из-за границы? У вас, – говорили мне, – есть такой список. Ох! Ох!
И снова лишилась чувств.
Так не делайте – "засыплетесь".
***
Самое надёжное: чтобы поехать за границу, желаю вам приобрести хоррошую язву в желудке. Круглую.
Как её приобрести? Как-нибудь на досуге расскажем. Харрошая будет язва...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
***
Ну, вот у вас уже в руках заграничный паспорт. Все уже об этом знают.
– Едете?
– Еду.
– Так вы, знаете, мне перо автоматическое.
– Хорошо.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
– Едете?
– Еду.
– Так вы, может бы, мне шляпу.
– Хорошо.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
– Так вы бы мне галстуков штуки три.
– Хорошо.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
– Эх, какие там игрушки для детей. Вот бы моему Юрке велосипедик, Маринке медведика. Только не маленького, а побольше. Там такие есть мохнатые.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
– Едешь?
– Еду.
– Вот хорошо. Ну и повезло. Вот послал же господь язву. Так ты же там и нам что-нибудь такое. Блокнотов там. И ножиков. И карандашей этих автоматических. И носков.
– А жена моя очень просила свитер и фильдекосовых чулок…
– Товарищи! Может, кому рояль шрёдеровский* привезти? А может, автомобиль?
***
Сидя в вагоне, вы смотрите в блокнот и подсчитываете, сколько чего надо вам привезти из-за границы.
Подсчитали: 13 шляп, 43 галстука, 23 пары ботинок, 110 пар женских чулок, 87 автоматических перьев, 15 дюжин карандашей, 5 велосипедов, 7 медведей...
Темнеет у вас в глазах, и вы, глядя на зелёные ржи, упорно думаете:
– Ну хорошо! Обмотаюсь! Позатыкаю кое-что в ботинки! Велосипеды сдам в багаж! А куда я тех медведей позасовываю?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дорогая Шепетовская таможня! Когда я вылезу из вагона вдесятеро толще, чем ехал за границу, думай, пожалуйста, что это я так поправился в немецком санатории. Когда у меня из ушей будет торчать по медведю, а из носа по шляпе, думай, что это мне врачи прописали все дырки на дорогу позатыкать.
Ну что же я должен делать?! Я же за границу еду!
***
Едем.
– Так вы же, товарищ, смотрите. Raucher – это для курящих, а Nichtraucher – это для некурящих.
– А какая "вторая класса"?
– Zweiter klasse! Так и говорите на вокзале!
– Кому говорить?
– Да там, кто вас спросит, тому и говорите.
– Ага. Их хабе цвайтер клясе. Их хабе цвайтер. Их хабе цвайтер...
– А на вокзале смотрите, где написано "Ausgang", туда и выходите. "Аусганг" – значит "выход".
– Ага... Как выход?
– Аусганг.
– Ага! Аусганг... аусганг... аусганг... Ну и трудное слово...
– А приедете, смотрите: будет написано: Bahnhof Friedrichstraße, там и вставайте: "Бангоф" – вокзал, "штрассе" – улица. Там и вставайте.
– Ага... Значит так: "Их хабе цвайтер клясе". "Аусганг" – вокзал. "Бангоф" – выход. Ага.
– Да нет. Наоборот.
– Как наоборот? "Их хабе цвайтер клясе" – вокзал.
– Да нет.
– Ага. "Бангоф" – вокзал.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
***
– Цванцих. Драйцих. Фирцих. А там же как, после этого "аусганга?"
– А там спросите.
– Спросите. Ну, хорошо, спрошу. Как уж мы там будем спрашивать, а спрашивать надо.
***
Едем... Едем... Едем...
Шепетовка...
А вы знаете, подъезжая к Шепетовке, как-то тогда делается "каламутно". Не то чтобы тебе там придётся через таможню проходить... Таможня – она себе таможня... Что таможня с нашего брата, когда он за границу едет, может "стребовать". Ничего.
Едут же в командировку так, что ни лялечки на нём, ни ниже лялечки. Один из путешественников очень жалел:
– Вот, – говорит, – плохо, что нельзя за границу голым ехать. Всё-таки он оттуда больше бы взял.
Я ему:
– А вы бы, – говорю, – сажей вымазались да два-три бюстгальтера плохоньких прицепили бы и ехали. А если бы кто спросил, сказали бы:
– Униформа у нас такая.
Не в таможне дело.
Подъезжая к Шепетовке*, хочется назад драпануть. Вот так тебя и подмывает, слезть и махнуть снова на Киев. Перескочишь ведь Шепетовку, и никого же у тебя не будет... А никогонечка... И самое дорогое, что останется, – это красный паспорт... И хватаешься ты за него всё время.
– Не дай бог – выскочит. Пропал.
А когда уже из Шепетовки на Здолбунов* едешь, тогда тихо-тихо в вагоне.
Чего оно так тихо? Так, будто похоронил кого, что ли?..
Встаёт пограничная стража. И так тебе жалко той стражи, как родного отца.
Нейтральная зона...
"Mohyljany". Белые орлы везде. И пусто, пусто на станции... Станция "Могиляны"*.
– Прошу пана! Паспорта!
Озираешься... Кто же тут, думаешь себе, пан?
Смотрит на тебя человек. На голове чёрная каска, на каске белый орёл, и говорит тебе "пан".
Выходит, значит, я пан. Как быстро! Каких-нибудь 10 километров, – и я уже "пан"!
Польша.
____________________
Приехали
Польша, значит...
Едем... Едем... Едем...
По обе стороны железной дороги узенькие-узенькие полосочки поля. На тех полосочках рожь растёт, ячмень, картошечка...
Узенько-узенько так растёт...
А иногда среди полосочек тех, узеньких, сплошные такие, большие-большие поля разлеглись. Как море поля среди меленьких ручейков.
Что это значит?
Не знаю: я во внутренние дела чужого государства не вмешиваюсь и вмешиваться не буду.
Польша – государство. Она – за Могилянами.
Польша – хорошее государство – мне ещё раз её надо переезжать.
Как едешь, так и справа Польша, и слева – Польша, и так прямо – Польша. Везде Польша.
Как проехал Могиляны, так уже везде население чисто польское.
Дальше – Здолбунов, Ровно, Ковель.
Польша.
На Здолбунове пересаживаться на Варшавский поезд.
Деньги уже там не карбованцы, а злотые.
А когда садишься в спальный вагон, вам говорят:
– Вы же проводнику на чай дайте, потому что он платы не получает. И горничной, что вам постель постелила, дайте, потому что она платы не получает.
– Ладно.
Говорят, что будто бы в Польше много тюрем, где сидит много крестьян этих, что на Волыни, на Холмщине, на Подляшье, – польских крестьян, – так этого не заметно. Ночь. Темно уже. И так аж до Варшавы – ночь.
В Варшаву поезд приходит утром. Там пересадка на Берлинский.
В том уже поезде есть вагоны аж до Берлина.
В Варшаве на вокзале народу немало. Офицеры.
Я уже привык, что я "пан". И все паны...
За Варшавой, аж до Германии, так же Польша.
Поля. На полях полольщицы. Полют, ползая на коленях. И возле каждой небольшой группы полольщиц мужичина с трубкой в зубах.
Он или сидит на меже, или стоит над девушками, ручки в карманы позакладывавши. А девушки – на коленях.
Я стал у окна да:
– Товарищи девушки! Доколе же вы будете ползать на коленях... Да пора уже распрямить свою спину и показать всем эксплуататорам, что вы свободны, вы равны...
Сам себе подумал и сел...
Коровы везде пасутся. Коровы чёрно-пёстрые. Голландские... А дальше королевна нидерландская. Это – аж за Германией.
Польша – республика, у неё есть президент. Не верите? Ей-богу, есть. Что его не слышно? А чего ему кричать...
Едем...
Все ко мне:
– Прошу пана! Прошу пана!
Я не выдержал, встал да:
– Товарищи! Паны все в Чёрном море. Да доколе же вы друг друга и меня, грешного, панами величать будете? Да когда же вы панское ярмо сбросите? – сам себе подумал и сел.
Поля... Поля... Поля...
***
Едем.
В купе со мной молодой мужичина сидит и всё на меня смотрит, а потом говорит:
– Шпрехен зи дойч?
А я ему:
– Нет!
– Франсе?
А я ему:
– Нет!
– Инглиш?
А я ему:
– Нет!
Молчит он.
Тогда я начал.
– А вы, – говорю, – по-украински, чтобы на первую категорию, можете?
– Них, – говорит, – ферштейн.
– То-то же.
А он покраснел-покраснел. А я ему:
– Что вы мне, – говорю, – дойч, франсе, инглиш... Напугали, думаете. Да я из такой страны, что своего родного языка не знает, а вы мне: "инглиш".
Смотрю, перепугался.
– Не бойтесь, – говорю, – я не сердитый.
***
Едем!
Поезд летит. Останавливается только на больших станциях, а меньшие пролетают мимо: ни всмотреться тебе, ни заметить, что это за станция, что за местность. Летит.
***
Ст. Торунь.
Стоп. Тут быстренько отцепляются наши вагоны и прицепляются к поезду, который едет прямиком до Берлина.
Раз-два — и летим к немецкой границе.
Не успел опомниться, как в поезде уже к вам:
– Майн хер! Битте шён, пас.
О! То был "паном", теперь уже "хер".
Прямо тебе трансформация...
Граница немецкая.