Так наврала на меня пану, что тот красномордый пан избил мне спину, да ещё и с поля прогнал.
Говорит она, что я и девкой была задрипанная, а сама забыла, что я намного её моложе. Я ещё на припечке кашу ела да гусят пасла, а она уже бегала по улицам да по досветкам за парнями, аж тын трещал. Я стала девкой, а она ещё светила волосами, чуть не поседела на пне. Ко мне-то, нечего правды таить, сваты шли, так что в мясницю и двери не закрывались. Я отослала с тыквой двадцать пар сватов, а к ней никто со сватами и через порог не заглядывал, пока не обвела Омелька; да и тот взял её, видно, потому, что у него и теперь не все дома, а с молодых лет и вовсе одной клёпки в голове недоставало. Сама она блудница сроду, как и мать её была. А ещё на меня кричит, что я байстрюка привела. Она не знает, что я за того байстрюка и отпросилась, и отмолилась: исходила по монастырям да по церквам, съела с тридцать пасок в Киеве. Когда меня брал Соловейко, знал, кого брал. Только одна Параска колет мне глаза тем байстрюком, где меня увидит. Так уж мне допекла, так пристала, что хоть с моста да в воду. Негде мне от неё спрятаться, как от мух на Спаса, хоть ложись в домовину. Вот пойду к священнику да и скажу: батюшка! не могу я из-за Параски дольше на свете жить; благословите мне хоть сейчас скоропостижно умереть! Я запишу всё своё добро на сорокоуст, чтобы бог простил мне грех, да и благословите мне с моста да в воду!
Если бы Параска врала на меня по селу, да хоть моего рода не трогала. А то взбунтовала против меня всю мою родню: и моего мужа, и пасынка, и пасынкову жену, даже моё чадо, мою замужнюю дочь, ещё и моего сына, мальчишку — хоть сейчас бросай хату! Бывало, никогда и не заглянет в нашу хату, обходит наш двор десятой улицей; перестала брать воду из колодца в нашем огороде; а это однажды, ни с того ни с сего, Параска рип нашими сенными дверями! Как стояла я в сенях у кадки с водой, так и похолодела; держала в руках кружку с водой да и уронила на пол. А она, как собака через тын, так и прыгнула мимо меня через порог, да в пасынкову противную хату; мне и добрый день не сказала, только сверкнула на меня здоровыми волчьими серыми глазами. Вскочила она в пасынкову хату да и дверью хлопнула, аж у меня в голове загремело. "Своей головой хлопай! — крикнула я на все сени. — Чтоб ты своей головой наложилась!" Стою я у кадки, как стена, а она там за дверью цмокается да стрекочет, словно сорок сорок на тыне. Моя душа уж чует, что Параска говорит с пасынком про меня, потому что я у неё на языке и день и ночь. Я-таки не вытерпела: приотворила немного дверь да и заглянула в хату. Гляжу я, Параска сидит за столом на покути и обществует; её гладкое, аж пухлое, лицо лоснится против окна, точь-в-точь как лоснилась морда у нашего старого пана. Да и гладкая же морда стала у Параски — как тот здоровый арбуз на бахче! да такая пухлая, что если бы ткнуть пальцем, то, кажется, палец так бы и увяз, как в кабаньем сале. На голову нацепила новый цветастый платок с красными кистями, ещё и в хорошие бусы нарядилась. Убралась, словно дурная девка на свадьбу. Давно бы уж пора ей о смерти думать: готовить ладан, намётку да восковые свечи, а она в красные бусы рядится! Я и моложе Параски, а уже спрятала в сундук себе на смерть и намётку, и рубаху, и деньги на похороны, на свечи, на звон, на хоругви, на Евангелие и на мари, — чтоб уж на марах вынесли или меня, или её, потому что мы никогда не помиримся! Гляжу я через дверь, — стол застлан скатёрочкой, на столе бутылка и рюмка и миска с солёными огурцами, а другая — с печёным цыплёнком. Как я присмотрелась, а рядом с Параской сидит мой Соловейко! Как увидела я своего мужа возле Параски, так чуть не обмерла. Сидит за столом и пасынкова жена, а пасынок расхаживает по хате, заложив руки по-барски, извините, за чёрт знает что. Подняла я руки к богу и уж дела не делаю. Сидели они да пили, пока солнышко высоко-высоко не поднялось. Только что Параску выперло из хаты, а я в хату к пасынку. Гляжу, от цыплёнка только косточки валяются под столом, бутылка пустая, а на столе валяются объедки хлеба, ещё и гадючьи Параскины зубы видны на святом хлебе. "Добрый день! — говорю я пасынку. — Пили, ели с моими врагами, а мать и не позвали!" Да давай упрекать своего мужа: "Зачем ты пускаешь ту змеюку в нашу хату, через наш порог? Разве ты не знаешь, что она готова мне глаза выдрать своими когтями?" Говорю я тихо мужу да всё приближаюсь к нему. А он меня как толкнёт, так я аж на лавку села, будто меня нарочно кто посадил. "Так это ты меня толкаешь из-за моего врага?" — сказала я тихо, да нащупала на лавке нож, да и говорю: "Не бей меня из-за Параски, а то брошу этим ножом тебе в глаза!" А он как вскочит ко мне, как ударит меня по щеке, а щека так и загорелась огнём да и посинела, как бузина. Я схватила со стола миску с огурцами да ему меж глаз миской, а он тогда давай меня колотить. Господи, возьми мою душу к себе в рай! Сорвал с меня очипок, растрепал меня, схватил за косу с одной стороны, а пасынок с другой: чуть мне головы не разорвали. Я тогда кричу невестке: "Оборони меня, сякая-такая дочка, а то меня убьют!" А она стоит у помойницы да на покути смеётся. Вырвалась я, выбежала из хаты, наспех надела по дороге очипок да и пошла плача к дочери. Когда открываю дверь, а у дочери на лавке, как тот арбуз, опять блестит пухлая Параскина рожа. Я хрясь дверью! Да во двор, села на завалинке и сижу. Сижу да думаю: это не Параска, это, видно, сама смерть моя по пятам ходит за мной. Вышла дочь да и просит меня в хату, а я говорю: "Выгоняй сперва ту суку дрючком из хаты, потому что как гляну на её одутловатое лицо, так мне дурно становится!" И слышу, Параска выперлась из хаты в задние сенные двери на огород; я тогда — в другие, да и вошла в хату. Вошла я в хату да таки не вытерпела: накрыла дочь мокрым рядном. А дочь слушала, слушала, да как взъярится на меня, а за ней и муж её начал заступаться за свою жену. Как прицепились ко мне, как припёрли меня к дверям, так я едва из хаты убежала. Прихожу я плача домой да с горя рассказываю про своё лихо малому сыну, потому что уже не к кому мне прислониться. А оно, поганое, как крикнет на меня: "Да вы, мама, сами виноваты, что вас все колотят, как жиды Амана!" Боже мой единый! И этот болван морочит мне голову. Проклятая Параска настроила всех детей против меня. Свет мой ясный! не хочу я на тебе больше жить. Пусть меня лучше на марах понесут, чем мне мыкаться да терпеть от своих детей, от своей родни!
Пришла я домой, хотела молиться богу, а меня и злость, и жалость берёт: не идёт молитва на сердце. Села я, подперла голову рукой да и плачу, как вдруг в хату входит мой Соловейко. Я тогда к нему: "Если твой сын делает мне зло, так выгони его из противной хаты; или его выгони, или я пойду куда глаза глядят". Он мне и не отзовётся: молчит, закостенелая душа, будто воды в рот набрал. "Если же ты не хочешь со мной говорить, думаю я, так я и сама найду способ выкурить из хаты твой поганый плод". Соловейко из хаты, а я за топор да опрометью в пасынкову хату. Пасынка дома не было, только в хате была его жена. Я сгоряча кинулась к печи, давай рубить печь; развалила им и комин, и черень, и припёк: пусть себе выбираются, мне всё равно, хоть на выгон. Развалив печь, побила кочергой горшки на полке, а потом давай резать пасынковых цыплят: половину сварила, половину испекла, пообедала себе да и говорю пасынку: "Вот тебе и московская закуция, чтобы ты выбирался из хаты хоть к трём чертям или и дальше!" Как поднимет он шум, а за ним его жена, а за ней и мой муж! А я себе расхаживаю по хате да облизываюсь после вкусного обеда. "Били вы меня, зато и вас побила лихая година", — говорю я да схватила святой образ под мышку под свиту, подложила под очипок вырванные косы да к священнику. Упала я перед ним на колени, показала свои раны, сняла очипок, навытаскивала из кос две пригоршни волос. Вытаскиваю те клочья да пряди со своей головы да и рассказываю: вот это выдрал из меня муж, а это пасынок, а это невестка — это всё Параскино дело. От попа побежала в управу к волостному. Только подхожу к управе, а оттуда Параска с пустыми вёдрами, да и перешла мне нарочно дорогу. Бежит, проклятая, проворная, как коза, а пустые вёдра цок да цок о коромысло. "Переходи, — говорю, — переходи дорогу! Ноги тебе сведёт, потому что я иду со святым образом под мышкой: не сделаешь ты мне зла, колдунья!" Говорю я ей, а в душе у меня ёкает, потому что я видела, что Параска была в волости, а где она языком помажет, там и святые образы не помогут. Прихожу я в волость, и сама крещусь, и образ крещу. В волости полно людей. Волостной, таки мой кум, судит людей, а десятник, москаль, дремлет на лавке. Стою я у порога, отстаиваю очередь, а мой кум глянет на меня косо, будто пятак даст, да всё других судит, а до меня ему дела нет. "Что это такое? — думаю я. — Я же, кажется, всюду в селе обществую, и у тебя ж недавно трапезовала и на покути сидела, а ты меня будто не видишь". Перекрестила я под свитой святого Николая, вышла смело посреди хаты да и говорю волостному: "Здравствуйте вам! С каких это пор вы меня будто не видите? Я уж обтёрла ваши пороги, стоя у двери". Как вскочит с места волостной, как крикнет на десятника: "Запри её, такую-сякую, в холодную на три дня да сдери с неё четыре рубля за разваленную печь да пятого за горшки и цыплят!" Я тогда к нему тихо: "Погоди-ка, кум, кричи, да знай, на кого ты кричишь! Я же и у тебя на покути сидела..." Он не дал мне и слова дальше сказать. Как толкнёт меня в спину, а десятник с другого боку кулаком в плечо, да и выпихнули меня за порог. Берёт меня москаль за плечи да и тащит в холодную. Я вижу, что дело плохо, давай и сама кричать на десятника: "Ты, такой-сякой сын! да давно ли ты стащил у меня с жерди венки лука, повыдёргивал из-под стрехи освящённое маковейное зелье, ещё и взял сноп мака на причёлке? Я ж тебе и слова худого не сказала!" А он как втолкнёт меня в холодную, я так и упала на солому, ещё и образ уронила на пол. Боже мой! что это творится на свете? Меня всё село уважает, передо мной сам дьяк шапку снимает, а они меня забрасывают в свинюшник с барлогом.