I
НЕ МОЖЕТ БАБЕ ПАРАСКЕ УДЕРЖАТЬСЯ В СЕЛЕ
Ой, люди добрые! что мне на белом свете делать? Нельзя, нельзя за лихими соседями в селе удержаться. Хоть сейчас распродавайся, собирайся — да и выбирайся в кубанские степи! Дал же мне Господь соседку — нечего сказать! Но никто мне так не допёк до самых живых печёнок, как та пакостная баба Палажка Соловьиха. Да что и говорить? Разве вы её не знаете? Есть ли такая — не то что в селе, а и во всём свете? Боже мой! Я уж её обхожу, обминаю десятой улицей; а всё равно зацепит! Если бы я под землёй лежала, она бы меня, пакостная, и там нашла. А я, себе на беду, уродилась добрая. И, господи! я бы её вовек не зацепила, если бы она меня не задевала. Ещё, на беду, и муж мой, Омелько, уродился уж совсем гибкий, как кнут из пакли. Да что и говорить! От такой бабы, как Палажка, не только я с Омельком, но и две злые собаки не отгрызлись бы. На мою безголовость, ещё и хаты наши стоят на одном конце, через улицу, и поле наше рядом.
Вот что божьего дня меряет Палажка свою полосу то хворостиной, то поясом, да ещё вдвоём со своим мужем, Соловейком. Меряет, меряет, а пойдёт жать, так и врежется на ступень или и на две в чужую полосу. Разве мало раз люди отбирали снопы с её полосы! А вот в этом году, видно, совсем одурела: захватила мою полосу да и выжала аж полкопы. Выхожу я с серпом на своё поле, гляжу, а полукопок уже стоит! Сняла я пояс, перемерила свою полосу — моя полоса, а полукопок стоит, как стожок. "Ой ты, боже мой! — крикнула я Соловейкам.— Кто это украл мою рожь?"
А Палажка мне: "Не кричи, потому что я ошиблась: думала, что моя полоса; или заплати мне за полкопы деньгами, или дай сноп".
"А не дождёшься ты, чтоб я тебе деньги платила или вору хлеб давала. Разве у меня рук нет? Разве у меня мужа нет? Была бы и сама с Омельком выжала. Не дам,— говорю,— тебе, заслюнявленной, ни снопа ржи". Слышу, уже моя Палазя хвалится всем на конце: "Вот ошиблась, не перемерила хорошенько полосы да и нажала дуром той графине полкопы ржи".
Вот на другой день выхожу я жать на свою полосу. Гляжу, а Соловьиха уже и заняла место как раз возле моей полосы. И она жнёт, и дочка её, девка, жнёт, и муж её с пасынком возле неё жнёт (потому что она уже за вторым мужем), уж и не знаю, чем она приглянулась тому Соловейку! Ой, господи! Как говорит, так только плюёт словами, а не говорит: тьфу, тьфу, тьфу! так и оплюёт свою поганую морду. А как идёт, так запаска на ней так и разойдётся спереди на обе стороны, аж по земле черкается; волочится по земле, словно подбитая гусыня крылья тащит.
Вот они жнут, а я иду да и наскочила на них. Иду я такая сердитая да и слова им не промолвила. А Соловьиха мне: "Чего это ты, графиня, не скажешь мне и "бог помочь?" Нажала тебе дуром полкопы ржи, а ты и добрый день не скажешь!" Я плюнула да и стала рядом с Соловейками жать, да всё молчу. А Палажка опять мне: "Графиня, графиня! Да хоть отзовись ко мне".
Я взяла да и заняла место посреди полосы; думаю: ну тебя к чёрту, к пеклу! лучше я отступлюсь от тебя. А она подошла к моей полосе, да снова кричит мне: "Графиня, графиня! Попова сучка! Разве я не знаю, что ты уже ходила к попу на Соловейков брехать, чтоб тебе добра не было! Нажала я тебе, графиня, дуром полкопы... Графиня, графиня! Да хоть отзовись ко мне".
"Ой боже мой! Ну и лихой же это человек!" — думаю я, да всё молчу, аж зубы стиснула. Взяла я да отступилась на самый край полосы. А Соловейко не вытерпел да и говорит девке: "Ты бы взяла ком земли да заткнула своей матери рот". У меня чуть слёзы из глаз не закапали, когда уже и Соловейко за меня вступается. Я не стерпела: поднялась и только разинула рот, чтоб крикнуть на Соловьиху, да и покатилась в ров, потому что как раз возле нашей полосы был глубокий ровчик с маленьким колодчиком. Покатилась я в ров, а косточка в ноге хрусь! Сломала ж я, думаю, ногу! Вот теперь, думаю, если бы прибежала Соловьиха, то разбила бы мне голову серпом сверху. Напилась я из колодчика воды и еле-еле на четвереньках вылезла из рва. Иду я по полосе да хромаю. А Соловьиха уже и рот разинула: "О, вишь, графиня! Покарал тебя Господь! Чтоб ты и вторую ногу сломала!" Я таки и домой не дошла; один человек, спасибо ему, подвёз меня. На другой день, как шла на поле, так уже обходила через две полосы: как своё лихо, так и Соловейков обходила, только бы не было между нами той грызни, той ссоры да брани.
Зовёт меня Палажка поповою сучкою, а сама побежала жаловаться к попу на своего мужа и на пасынка. Пришла, упала на колени, сложила руки на груди да и мяучит, будто святая и божья: "Вот побили меня муж с пасынком... так побили, так изуродовали, что и господи! А всё это через ту Параску, что всё подбивает моего пасынка и мужа. Пасынок сорвал с меня очипок да тягал обеими руками за косы, а муж третьей рукой драл за косы, а четвёртой бил. Так меня побили, так искалечили!"
Эге! разве ж я не видела и не знаю, как оно было? Хоть я немного и слепа на один глаз, да хорошо вижу, где что делается и как делается. Сидел пасынок на завалинке, а она из сеней толк его рогачом в спину! Он не вытерпел да и зацепил как-то очипок. А она тогда как взъярится на своего мужа: "Ты, такой-сякой сын! Почему ты не свяжешь руки своему сыну? Почему не выгонишь его из дому? Ой, лютая ж я, лютая! Бей меня, ой, бей же меня!" Да всё подставляет ему щёки. Соловейко не вытерпел, потому что и у него уж терпение лопнуло, — да как даст ей по щеке, а она, как стояла, так и покатилась по картошке. Катается, катается да голосит и кочергу в руках держит; всю картошку вытоптала. Соловейко опять выскочил из хаты, поднял руки к богу да и говорит: "Господи милосердный! Или меня прими к себе, или пусть она пропадёт!" А чем тут муж да пасынок виноваты? Это она одна виновата. А ещё говорит, что её за косы драли три руки, будто у неё на голове копна сена или куделя шерсти... Да у неё, у поганой, и девкой-то не густо было волос! Бывало, заплетёт те косёнки, точь-в-точь как кошка обсосёт, да и вертит лысой, зализанной головой перед парнями. А теперь у неё голова лысая, как облизанный макогон! Разве бы на три руки стало по одной волосине.
Святая она да божья! В церковь ходит, богу молится, ещё и других учит. Придёт в церковь, расстелет платочек да и бьёт поклоны в платочек, верно, чтоб не замазать свой лоб. А выходит из церкви, так свернёт платочек — видно, чтоб собрать свои поклоны в платочек да спрятать в сундук. Вот если какой парень хочет убежать из церкви, то она его хвать за затылок! да назад; а если какая девка стоит да не крестится, то она сложит ей пальцы да и перекрестит: "Вон смотри, где святые окна! Туда кланяйся и крестись!" А как идёт пасынкова жена в церковь, то она раскинет руки перед нею да и загородит ей дорогу: "Не пущу! Не пойдёшь в церковь: нет у тебя детей, нет тебе божьего благословения!" А выйдет к бабам, так уже и чванится: "Чтобы это я к службе божьей топила и варила, как другие бабы! Разве так годится? Хоть я и нагрешу за целую неделю, зато уж отмолюсь, как придёт святая неделенька!"
Знаем, какая она святая! Каждый год ходит в Киев говеть на Великдень; каждый год ест пасху на пещерах... Идёт в пещеры в Киев, так ходит по углу, кланяется, со всеми прощается: "Простите, Христа ради, в чём я виновата!" А идёт из Киева, так ещё за селом разинет рот, готова всех съесть; ещё за селом аж язык высунет — да уже готова браниться. А уж где обед, где крестины — она и там, хоть и не звана! Сядет на покути, будто она голова в селе, распустит язык, разинет чёрный рот да и поучает:
"Трапезуйте, люди добрые, трапезуйте! Потому что эта трапеза не людская, а божья: что наварили, то надо всё дочиста съесть. Трапезуйте, люди добрые!"
А я сижу как дура; нельзя мне за нею и словом ухватиться. Она старше, да и только, будто её кто поставил учить людей. Сидит она у меня вот тут в печёнках. Я ж говорю: хоть сейчас собирайся да и мандруй в кубанские степи!
Или вот, разве не комедия? Раз мой рябой подсвинок влез в Соловейков огород, а меня тогда, на беду, дома не было. Прихожу я домой — гляжу, а мой подсвинок висит на тыне, привязанный за задние ноги, да копытцами скребёт по хворосту. Я — к нему, а Соловьиха уже и выбежала из хаты на порог. Как разинет рот, как покажет железные зубы!
И такая-сякая, чтоб твою свинью волки съели, и чтоб ты вечера не дождалась, раз твой подсвинок поел мой лук".
Да бей тебя сила божья! Я ещё не слыхала, с тех пор как живу на свете, чтобы свиньи лук ели! Глянула я на свой огород, а моего лука — чтобы тебе хоть стебель: дочиста весь выдрала Соловьиха, уже и жидам продала. Я кинулась к ней, а она стоит на пороге да шипит, как гадюка: "Ой, лютая ж я, лютая! Не подходи, а то голову проломлю кочергой, да и в Сибирь пойду: и я пропаду, да и ты пропадёшь!"
И ну тебя к чёрту, и к пеклу тебя, осина тебе на тебя и на твоего отца, с твоим луком! Не вытерпела-таки я, пошла к попу да и вправду всё дочиста рассказала про Соловьиху. С того времени, как только выйду на огород к колодцу по воду, она уже и выбегает на порог, уже и визжит: "Попова сучка! на, цу-цу! гуджа! ксс, ксс! гуджа! попова сучка!"
Сама она попова сучка, потому что как побьёт её Соловейко, так она сейчас и бежит к попу жаловаться. И сестра её была такая ведьма, как и она. Разве не знаем, как Василий Лобань поймал её ночью под коровой да живьём выколол глаз железкой? И тётка её была ведьма, и весь их завод такой поганый; да и сам муж её вор! Разве давно вытрясли у него в сарае в закутке копу чужой пшеницы, что перевёз ночью с чужого поля? И брат Соловейков вор: украл сивого вола у Кайдаша да и загнал на воровской ярмарок в Жашков! Эге! Ведь Палажчина мать была родимая ведьма. Рассказывают, что никогда смолоду не ходила купаться с девчатами, а всё залезет в лозы да и купается одна. Но раз девчата засели да и подсмотрели, что у неё сзади хвост, хоть и маленький — величиной и толщиной в два пальца. Она умела и клубком кататься под ноги, доила молоко прямо со стрехи, никогда смолоду не клала горстки накрест, когда мочила коноплю. Ей-богу, боюсь я жить на одном конце с Палажкой. Не буду я Параска, если она не сведёт меня со свету, а если не меня, так моего Омелька. Хоть продавай хату и землю да перебирайся на другой конец! Нельзя, нельзя же мне из-за той Соловьихи на конце удержаться! Пойду в волость, попрошу громаду, чтоб дали мне поле,— хоть бы, про меня, и за десять вёрст от Соловейковой полосы.