УкрОУНа и укрОУНцы
(Исследование научно-дезодоративное)
Предисловие
Есть такая старинная народная пословица: "Не тронь ОУНовца — оно не будет смердеть", но за время Отечественной войны ОУНцы начали смердеть, так сказать, самодеятельно, следовательно, с отвращением приходится применять дезодорацию.
С просьбой к соседям иметь наготове пульверизатор с "лесной водой" берёмся за это научно-дезодоративное исследование.
ОУН?! Что оно такое?
Это, как оно само себя называет, есть Объединение Украинских Националистов.
I. Что оно, собственно, такое — УкрОУНа?
УкрОУНа — это, извините за слово, государство. Происходит от глагола не "держать", а "держаться". Как вошь кожуха. УкрОУНа держится, потому что её держат.
II. Территория
Государство УкрОУНа сплошной пространи, то есть территории, не имеет, а расположено оно лоскутками по гестаповским помойкам и по другим, не очень остроумным, но нужным для человечества местам, требующим ассенизации, а ещё по чащам, оврагам, яругам, глинищам.
Такое расположение очень часто вызывает борьбу УкрОУНовцев за территорию с волками, дикими кабанами и карпатскими медведями.
Более-менее спокойными местами считаются те, что расположены по помойкам и ассенизационным заведениям.
III. Население
Население зовётся — УкрОУНцы. Женского пола у них нет. Одни мужчины. Размножаются с помощью гестаповских листовок и немецких марок. Своих детей не имеют, поэтому детей вообще не переносят и режут. Работают тёмными ночами, потому что дневной свет им слепит глаза. Днём — спят.
IV. Власть
Царь — Гиммлер.
V. Религия
Бог — Гитлер. Молятся за него и прикладываются к нему — сзади.
VI. Язык
Язык очень пёстрый, богатый синонимами. Власть к ним: "На-на-на! Куси! Куси! Куси!" Население сразу же отвечает: "Гав! Гав! Гав!"
Очень характерны такие, например, образцы самых распространённых языковых выражений:
Царь — Бандера! (Бандера — это у УкрОУНовцев то же, что у воров — "пахан"). В селе N пришить всех честных крестьян. По мокрому! (Кидает монету). Наклац! Форвертс![7]
БАНДЕРА (хватает зубами монету). Клац! Гав! Гав! Гав!
Это значит, что УкрОУНцы должны вырезать в указанном селе всех честных крестьян — от старого до малого.
Вообще язык очень причудливый, какой-то такой пёстрый: одно слово — человеческое, а другое — немецкое.
Такая, например, фраза:
— "Я сегодня зарезал в селе ребёнка, который сидел в садике и играл".
По-ОУНовски будет так:
— "Их гойте зарезал в кирдорфе дитину, что зитценила в гартене и играла".
Это, между прочим, самая типичная фраза, которую постоянно говорят УкрОУНцы своей власти.
Власть на это отвечает: — Зер каряшо, гезиндель! "Гезиндель" — по-человечески — сволочь!
VII. УкрОУНовские добродетели
Самые характерные и самые присущие УкрОУНовские добродетели: продажность, предательство, подлость.
VIII. Философия УкрОУНовцев
Иудаизм. Полное собрание сочинений философа Иуды Искариотского под названием: "30 серебряных рублей".
IX. Государственный гимн
Ще нихт гешторбен УкрОУНа Ни Гиммлер, ни Гитлер, — Ещё у нас, брудерн запроданцы, Шурке[8] больше расцветёт.
X. Государственный герб
На жёлто-голубом поле — могила с воткнутым в неё осиновым колом. На конце осинового кола конопляная петля.
Государственный герб служит символом будущего УкрОУНы и УкрОУНовцев.
XI. О самом страшном для УкрОУНы и УкрОУНовцев
Братство и дружба народов Советского Союза.
"ВОЗСИЯ ВЕЛЬТОВИ СВЕТ РАЗУМА"
Сильно очень ещё много хлопот для этих украино-немцев.
Прежде всего:
Когда бежать?!
Мы не говорим: "Куда бежать?" — это нам известно. Куда паны, туда и холуи.
А вот "когда бежать" — это дело очень муторное. Поэтому и вопль очень отчаянный в "Краковских вестях":
"Вот провод украинско-немецкого комитета, узнав о грозном положении на фронте, спешит как можно быстрее выехать, даже не сообщив об этом своим членам, которых несколько дней назад уверяли сидеть и не волноваться, потому что "мы всё знаем и вас не оставим".
Провод комитета "всё знает", потому и удрал, не предупредив своих членов.
Хлопот, мы же говорим, сила…
Газета называется "Краковские вести", а издаётся в Вене… Украинские деньги призывают сберегать в Виртшафтсбанке…
Украинские колядки поются в Миноритенкирхен… Ну, тут хоть уже прямо пишут: "Украинско-немецкий сочельник".
Ну, а раз уж тот сочельник украинско-немецкий, то и колядки должны быть украинско-немецкие.
С каким наслаждением слушали присутствующие такой вот украинско-немецкий тропарь:
Вайнахтен Возсия вельтови Свет разума…
Или украинско-немецкую колядку:
Нехай рада зих стелен, Как на гиммель хвала…
Сердце радуется от такого сочетания украинско-немецких культур…
И не совсем понятно, почему после исполнения украинского гопака все присутствующие выражали глубокую веру в то, что для украино-немцев ещё придёт лучшее время…
Почему именно "придёт"?
Оно уже пришло…
Украинско-немецкие колядки поёте, гопак танцуете, деньги в Виртшафтсбанке сберегаете… Что ещё нужно?
А те временные хлопоты: "когда бежать" и даже "куда бежать" — скоро пройдут, потому что не будет уже ни "куда бежать", ни "когда бежать".
"ВЕЛИКОМУЧЕНИК ОСТАП ВИШНЯ"
Побывав во Львове, я узнал, что украинско-немецкие националистические газеты подняли было шум, будто меня, Остапа Вишню, замучили большевики. Так вот слушайте, как это на самом деле было.
Сильно очень они его мучили. И особенно один: сам чёрный, глаза у него белые, и в руках у него кинжал, из чистейшего закалённого национального вопроса выкованный. Острый-острый кинжал.
"Ну, — думает Остап, — пропал!"
Посмотрел тот чёрный на него да и спрашивает:
— Зовут тебя как?
— Остап, — говорит.
— Украинец?
— Украинец, — говорит.
Как ударит он его колодочкой в самый святой закуток национального "я". Остап только "ве!" И душа его — чвирень-чвирень — и хотела вылететь, а тот, чёрный, его душу за душу, придавил и давай допрашивать:
— Признавайся, — говорит, — что хотел на всю Великороссию синие штаны надеть.
— Признаюсь, — говорит Остап.
— Признавайся, — говорит, — что всем говорил, что Пушкин — не Пушкин, а Тарас Шевченко.
— Говорил, — говорит.
— Кто написал: "Я помню чудное мгновенье"?
— Шевченко, — говорит Остап.
— А "Садок вишневий коло хати"?
— Шевченко, — говорит.
— А "Евгений Онегин"?
— Шевченко, — говорит.
— А-а-а! А что Пушкин написал? Говори!
— Не было, — говорит, — никакого Пушкина. И не будет. Один раз, — говорит, — что-то такое будто появилось, так потом присмотрелись, а оно — женщина. "Капитанская дочка" называется.
— А Лев Толстой? А Достоевский?
— Что же, — говорит Остап, — Лев Толстой. Списал "Войну и мир" у нашего Руданского. А Достоевский, — подумаешь, — писатель! Сделал "Преступление", а "Наказание" сам суд придумал.
— А вообще, — спрашивает, — Россию признаёшь?
— В этнографических, — говорит, — пределах.
— В каких?
— От улицы Горького до Покровки. А Маросейка — это уже Украина.
— И истории не признаёшь?
— Какая же, — говорит, — история, когда Екатерина Великая — это же переодетый кошевой войска Запорожского низового Иван Бровко.
— А кого же ты, — кричит, — признаёшь?
— Признаю, — говорит, — "самостийную" Украину. Чтобы гетман, — говорит, — был в широких штанах и в полуботковской сорочке. И чтобы все министры были только на "ра": Петлюра, Бандера, Немчура. Двух только министров, — говорит, — могу допустить, чтобы на "ик": Мельник и Индик.
— Расстрелять! — кричит. — Расстрелять, как такого уж националиста, что и Петлюру перепетлюрил, и Бандеру перебандерил.
Ну и расстреляли.
Такого писателя замучили! Как он писал! Бо-о-оже наш, как он писал! Разве он, думаете, так писал, как другие пишут? Вы думаете, что он писал обычным пером и чернилами и на обычной бумаге? Да где вы видели?! Он возьмёт, бывало, шпичку для галушек, в чёрную сметану воткнёт и на тонюсеньких-тонюсеньких пшеничных коржах и пишет. Пишет, вареницей промокает и всё время припевает: "Дам лиха каблукам, каблукам лиха дам". А если не очень смешно уже выходит, тогда как крикнет на жену: "Жена! Щекочи меня, чтобы чуднее выходило".
И такого писателя расстреляли.
Поначалу очень ему было скучно.
Пока живой был, забежит, бывало, то к Рыльскому, то к Сосюре, — опорожнят одну-другую поэму, ассонансом закусывая. Или они к нему заскочат, — жена, смотришь, какую-нибудь юмореску на сале или на масле поджарит, — жизнь шла.
А расстрелянный — куда пойдёшь? Одна дорога — на небо.
А там уже куда определят: в рай или в ад. Первые сорок дней и душа поблизости моталась. А как уже она собралась в "высь горнюю", — уцепился и он за неё. В небесном отделе кадров заполнил анкету. Зав посмотрел:
— Великомученик?
— Очень, — говорит, — великомученик.
— За Украину?
— За неё, — говорит, — за неньку.
— В рай!
Перед раем, как водится, санобработка. Ну, постригли, побрили.
— Не брейте, — просит Остап, — ус запорожский, потому что потом, — говорит, — тяжело будет национальность определить, поскольку… (вспомнил-таки, слава богу!), поскольку, — говорит, — оселедец сам вылез…
— Так в какой вас, — спрашивает его завраспред, — рай? Общий? Или, может, хотите в отдельный?
— А разве у вас, — спрашивает, — теперь не один рай?
— Нет. Раньше был один, общий для всех, а теперь разные раи пошли.
— Слава тебе господи! — говорит Остап. — Наконец! А я, — говорит, — боялся, что придётся в одном раю с россиянами быть. Меня, — говорит, — в наш рай. Самостийный. Автокефальный.
— Прошу! — говорит завраспред.
Заводит Остапа в самостийный рай. Глянул — сердце затрепетало-затрепетало. Сплошной вишняк и весь в цвету. Любисток. Рута-мята. Крещатый барвинок. Васильки. Чабрец. Евшан-зелье. Течёт речка небольшая. Стоит явор над водой. На яр дуб склонился. По ту сторону гора, по эту сторону другая. Камыш. Осока.
И в том раю на вишенке соловейко щебетал.
— Курский? — спрашивает Остап.
— Кто курский?
— Соловейко, — спрашивает, — курский?
Райская гурия, в кубовой юбке, сразу руки в боки:
— Что вы, пан, трясца вашей матери, с ума сошли, что ли? Какой курский? Чтобы в украинском раю да курский соловей… Да стонадцать чертей тому в душу, кто так даже подумать может!.. Да повылазили бы ему глаза, кто это увидеть может!.. Да триста ему на пуп болячек-пампушек! Да…
Подбегает другая, в запаске, красным поясом подпоясанная:
— Ой, мне горе, что не умею так ругаться, как моя кумася…
— Наш рай, — сразу же убедился Остап.
— Да ты знаешь, бешиха тебе в живот, что мы, как только от-автокефалились, всех курских соловьёв передавили. Да ты знаешь, что в нашем раю имеет право петь только тот соловей, что вывелся не дальше чем за 5 вёрст от Белгорода.