Плакала? — глянув на меня, спрашивает мама.
И тут бежит Гриць, радостный да весёлый, и начал рассказывать маме, как мы в жмурки играли и как фрейлен Луиза так меня и не нашла.
Фрейлен Луиза начала рассказывать маме, как мы чинно себя вели и как хорошо играли.
Мама с удовольствием слушала этот рассказ гувернантки. Она всегда радовалась, когда нас хвалили, а не бранили.
— Вот умные дети! Так всегда ведите себя, чтобы другие были вами довольны! — гладя нас по головам, говорила она.
Мама рассказывала нам, как они ездили, какая теперь дорога хорошая — хоть катись! — и как она рада, что прокатилась в санях по снегу.
И тут входит к нам папа, встревоженный.
— Никто не брал в кабинете книги? — спрашивает. — Лежала на столе, а теперь нет.
— Какой книги? — спросила мама.
— Да всё той же, "Кобзаря"! — сердито отвечает папа.
Мы с братом переглянулись и опустили глаза… Я чувствовала, как у меня билось сердце!
— Мы в кабинет не ходиль, — пожав плечами, ответила фрейлен Луиза. — Ви, детки, в кабинет не быль? — повернулась она к нам.
— Я хоть и был, а никакой книги не брал и не видел, — смело ответил брат по-французски.
— И я не брала, — еле слышно произнесла я.
— Вот смотрите: и вора не было, и у отца украдено! — шутливо сказал папа и пошёл от нас в девичью допрашивать, кто из девушек убирал в кабинете, не перекладывал ли кто, часом, книги со стола в другое место.
Я сидела как на угольях и, не слушая, что говорила мама, вслушивалась, как папа тревожится, разыскивая книгу.
— И, верно, ты, Грунька, убирая в кабинете, сняла её со стола да сунула куда-нибудь между другими!
— Ей-богу, барин, я ничего не перекладывала, — клялась Грунька.
— Не перекладывала! — передразнил её папа. — А куда же она делась? Иди себе вон! — сердито проговорил он и стал перебирать книги, что лежали у него в кабинете на этажерке. Слышно было, как он вынимал их, стучал одной о другую, перелистывал страницы, рассматривал и снова клал на место. Потом вошёл к нам.
— Все книги пересмотрел, а "Кобзаря" нет! — грустно сказал он. — Видно, какие-то рукастые коты были! — добавил, садясь возле нас.
— Не велика беда, если и пропала, — улыбаясь, произнесла мама по-французски. — Пейзан никогда ничего хорошего не напишет.
— По-твоему, пейзан и не человек! — неласково ответил папа.
Тут как раз вошёл лакей звать к обеду. Мы все встали и пошли в столовую. Папа поднялся последним и шёл позади нас, хмурый и задумчивый.
Весь обед он был таким, мало ел и, насупившись, сидел как сыч. Я то и дело боязливо поглядывала на него; меня страшная досада разбирала, что я причинила ему такую печаль, да ещё и не призналась. А теперь уже поздно было, нужно было и дальше молчать и таиться. Это меня больше всего мучило, и я сидела за столом очень невесёлая.
— Что это ты? Из-за книги так закручинился? — под конец обеда спросила мама у папы.
Папа как-то безнадёжно махнул рукой, встал и, не дожидаясь конца обеда, ушёл в кабинет.
Еле дождалась я, когда все начали вставать из-за стола, и тотчас побежала к себе в комнату.
— А папа очень горюет, что книга пропала! — сказала я Марте.
— Горюет? — переспросила она, заглянув в мои печальные глаза. — Да и вы чуть не плачете? Панночка моя милая! — весело затараторила она. — Не смотрите так грустно, чтобы не заметили, что это вы книгу взяли. А мы эту книгу тайком опять положим там, где она и лежала. Как тогда обрадуется барин, что она нашлась!
Это меня утешило… "И правда, мы положим книгу на стол, когда папы не будет дома; а как он вернётся да увидит книгу, как же он обрадуется!" — думала я и быстро забыла про свою печаль и досаду.
За вечерним чаем папа, выспавшись после обеда, уже казался веселее, а на другой день за хлопотами по хозяйству и по службе и вовсе не вспоминал о книге.
Так пошли дни за днями. Папа совсем успокоился, да не успокоилась мама. Она ещё вечером того дня, как пропала книга, всех девушек и лакеев расспрашивала и переспрашивала, не брал ли кто той книги из кабинета, а потом исподтишка присматривала за всеми, не объявится ли она у кого.
Книга не объявлялась. Нам с Мартой жалко было относить такую хорошую книгу так скоро, и мы каждую ночь, как меня отсылали спать, упивались, читая печальные песни и грустные рассказы. Больше всего нам полюбились "Тополь", "Катерина" и "На что мне чёрные брови". Сколько раз мы их перечитывали и сколько слёз пролили над ними! Марта наизусть выучила "Плавай, плавай, лебёдушка" и "Любитесь, чернобровые", а больше всего "На что мне чёрные брови, на что карие очи". Раз я слышала, как она, тихонько напевая, подбирала голос к этим словам.
— Панночка! — однажды вечером похвалилась она. — Ох, как бы нам через эту книгу беды не вышло.
— А что? — спрашиваю.
— Да я, дурная, пела на кухне "На что мне чёрные брови". Очень эта песня всем понравилась! Видно, кто-то из девушек про мою песню барыне донёс, потому что сегодня барыня меня допрашивала: какие это я новые песни распеваю и где их научилась? Едва отбоялась, что как меня в село посылали, то я там новую услышала да и пела на кухне. "Ой, смотри, — говорят, — не из той ли книги, что у барина пропала?" И так на меня пристально-пристально посмотрели. Надо нам очень остерегаться, потому что теперь за нами будут приглядывать.
Вечера два мы поостереглись и не снимали с печки любимого нам "Кобзаря".
Немного погодя после этого случился какой-то праздник. Папа на весь день куда-то уехал из дому, фрейлен тоже отпросилась в город проведать свою знакомую, а мы, дети, остались с мамой дома. После завтрака мама занялась чем-то, а нас с Мартой отослала гулять. Недолго мы гуляли, потому что было холодно; сговорились вернуться в мою комнату и, запершись там, сняли "Кобзаря" с печки и давай его читать! Гриць ещё не слышал "Катерины", и я начала читать. Сидим все кучкой; Марта и Гриць склонились надо мной, слушают, а я тихонько им читаю. Нам всё на свете нипочём! — так я зачиталась, а они заслушались.
И тут дверь — скрип! — и перед нами, словно выросла, мама!.. Мы с Грицем так и прикипели над книгой, а Марта, будто её кто кольнул, — сразу поднялась и, как свеча, перед мамой стала.
— Что это вы читаете? — спросила мама и взглянула на книгу. — Так вот где он, тот "Кобзарь", что пропал у папы! — с нажимом в голосе проговорила она. — Так это вы его украли?! — крикнула на всю комнату, и какие-то хищные огни засветились в её глазах.
— Срам, позор! Украсть у папы и не признаться? — начала она сердито нас отчитывать.
— Это я, барыня, украла, — опустив голову, тихо как-то прошептала Марта.
— Ты?! — зашипела мама.
Белая рука её блеснула в воздухе… послышался шлепок… и Марта без памяти схватилась рукой за щёку.
— Вон… на конюшню! — крикнула на Марту мама.
Та, понурившись, тихо вышла из комнаты, а за ней понеслась гневная мама. Мы слышали, как она велела позвать Тришку и приказала ему отвести Марту на конюшню и всыпать пятьдесят горячих, чтобы знала, как книги воровать. Потом она вернулась к нам и, велев своей горничной отнести книгу в кабинет, начала нас пробирать.
Я не помню, что она нам говорила. Я слышала её гневный голос, какие-то сердитые и резкие слова, а свести их вместе, понять, что она говорила, я не имела силы. Мои мысли врозь разлетелись; память страхом приглушило; сердце, того и гляди, выскочит, билось; в ушах гудело, в глазах потемнело… Я смотрела в окно и сквозь слёзы видела, как Тришка вёл Марту на конюшню; как она, понурившись, тихо шла впереди него, а он её сзади подталкивал, и как они вскоре исчезли в чёрном провале двери конюшни… В том провале исчез и мой взгляд; чёрный мрак его охватил меня кругом, и я сама поплыла в него, словно в какой-то бездне тонула…
Опомнилась я, уже лёжа в постели. Возле меня стояла мама, держала какой-то стакан перед моим носом, давала нюхать, а её горничная мне виски растирала. Гриць стоял у меня в изголовье и, склонившись на спинку кровати, горько плакал.
— Ну, полно, полно, — обратилась к нему мама. — Видишь, она смотрит… Перестань плакать, Грицю… А ты, — повернулась она к горничной, — пойди и сейчас принеси чёрного кофе. Да скажи, чтобы крепкого сварили. В одну минуту мне!
Горничная исчезла, а мама присела к моей постели и начала гладить своей белой рукой мою голову и лицо.
— Видишь, дурочка! — ласково сказала она мне по-французски. — И себя до чего довела, и другим хлопот наделала… А всё это из-за того, что доверилась этой вороватой цыганской кобыле! Я её вон со двора выгоню, в село на чёрную работу отошлю; а к тебе приставлю Глашу. Глаша — славная девушка и по-русски умеет хорошо говорить, а то ты с этой мужичкой, что и слова по-русски выговорить не умеет, и сама обмужичилась.
— Мамочка, мамочка! — начала было я и так и залилась слезами.
— Ну, полно, полно. Перестань, моя горлинка. Успокойся. Я папе не скажу, что ты знала про кражу книги и таилась с ней.
После кофе я совсем пришла в себя и начала просить маму, чтобы оставила Марту при мне.
— Прежде всего сама успокойся, а потом, посоветовавшись с папой, увидим, что с Мартой делать, — ответила она.
Целый день пролежала я в постели и после обеда крепко заснула. Проснулась, когда уже ночь стояла на дворе и своим чёрным мраком заглядывала в окна.
— Папа вернулся? — первым делом спросила я у Глаши, что теперь за мной ухаживала.
— Нет, барин ещё не возворочались. Барыня сказывали, что они, верно, там и заночуют, — ответила она.
— А теперь поздно? — снова спросила я.
— Уже все разошлись спать.
Мне почему-то было легко на сердце. Завтра я встану… папа придёт… Я сразу расскажу ему всё… всё… признаюсь, что не Марта украла книгу, а я… И что Марта только приняла мою вину на себя, меня прикрыла… я буду умолять папу, чтобы он не выгонял Марту.
И я начала грезить об этом…
Потом мне захотелось увидеться с Мартой и сказать ей об этом.
— А Марта где? — спросила я у Глаши.
— Марта?.. Марта на кухне.
— Глаша, голубушка! Приведи её сюда! — начала я её умолять.
— Марта не может прийти, — ответила она.
— Почему? — спрашиваю.
— Марту принесли на кухню… Марта лежит, не может подняться, — роняя слова, ответила Глаша.
Меня будто острым ножом ударило в сердце!.. В одно мгновение вскочила я с постели, опуская босые ножки в тёплые суконные башмачки, которые всегда на ночь ставили у кровати.
— Проведи меня к ней, — решительно приказала я Глаше.
— Панночка! Барыня не велели вам сегодня вставать, — начала было она.
— Проведи меня к Марте! — ещё решительнее вскрикнула я и, схватив большой чёрный платок да закутавшись в него, поспешила к двери.