I
Однажды утром, после Петра, отец Зиновий Литошевский, священник в селе Микитянах, получил с почты письмо из волостной управы. Отец Зиновий узнал на конверте руку своего брата, оперного артиста Флегонта Петровича Литошевского, и быстрым шагом направился в свой кабинет. Его заинтересовало, что пишет ему брат из Киева, где он той зимой пел в опере. Прочитав письмо, отец Зиновий позвал свою жену, Ольгу Павловну, которая хлопотала возле стола и убирала посуду после утреннего чая.
Ольга Павловна быстро прибежала в кабинет, любопытствуя узнать, от кого пришло письмо. Она была довольно высокая ростом, степенная и хороша лицом, черноволосая и кареглазая.
— Это нам пишет брат, Флегонт Петрович, кланяется тебе и он, и его петербургская жена, София Леоновна. Брат спрашивает нас, не согласились бы мы принять их на летние каникулы. Он даже обещает платить и за себя, и за свою семью, и за свою няньку, — сказал отец Зиновий и при этих словах поднялся со стула и стал посреди кабинета, выпрямившись во весь свой рост.
Высокий и широкий в плечах, отец Зиновий едва не задевал кудрявой головой сволок в невысоком кабинете. Его небольшие карие глаза словно забегали и заблестели от ожидания: что же скажет на это жена. Он сам был рад, что брат приедет к нему на летнее время и немного развлечет его в сельской глуши, потому что очень любил веселое общество и гостевание, сходился с соседями, часто бывал у них в гостях и приглашал их к себе, чтобы поговорить с людьми, а при случае и по рюмке пропустить в компании.
— А где же мы их разместим? У нас ведь трое детей, а братова жена — петербургская столичная пани. Еще она, наверно, привезет и няньку, потому что у нее есть сынишка. У нас покоев немало, но для двух семей у нас будет тесно. Им всем у нас будет неудобно, а мне это будет неприятно, и нас потом еще и осудят перед людьми, — сказала Ольга Павловна с оттенком заботы в голосе.
— Вот уж неправду ты говоришь! Брат пишет, что у него жена либералка и демократка, что она ничем и никем не будет пренебрегать и готова жить хоть бы и в мужицком жилище, даже в мужицкой хате; пишет, чтобы мы не очень тревожились их приездом.
— На словах-то оно так, а на деле, наверно, выйдет иначе. Знаешь что? Пошли им такой ответ: пусть они поселятся в нашей школе. Мы чистенько и хорошенько приберем для них школу, вымоем пол, побелим комнаты, повесим на окна занавески, будем давать им даром зелень с огорода на заправку и картошку; дадим горшки и миски, и кадушечку, и ведра; будем давать топливо, печеный хлеб и паляницы к чаю, потому что этого добра у нас хватит на всю их семью. А София Леоновна пусть везет из Киева свою кухарку и готовит всякую еду себе на пропитание у себя в школе. Меня, сказать по правде, больше всего тревожит обед и ужин для них, да еще и для прислуги, и для ребенка. А платы я не возьму ни за что на свете: как-то неловко.
— Вот это ты хорошо советуешь. Недаром ты умного отца умная дочь. Такой ответ я им и дам и сейчас же отвезу письмо в местечко, на вокзал, на почту.
— София Леоновна не бог знает какая аристократка. Она дочь какого-то мелкого петербургского чиновника. Из-за небольших отцовских средств она не смогла даже окончить гимназию, потому что из прогимназии перешла на фельдшерские курсы. Какая же она пани? Не знала она роскоши и панства у отца, так и не должна бы пренебрегать таким жильем, как наша школа. Там и потолок высокий, и окна большие, даже больше, чем в нашем доме. А впрочем… кто его знает, что она за человек, — говорила дальше Ольга Павловна.
— Вот приедет, тогда и увидим, что это за цаца. Брат ее хвалит, но молодой муж всегда хвалит свою жену, потому что так уж водится у людей; а как поживет довольно, то уже не хвалит, а порой и бранит, — сказал отец Зиновий.
— Так, как вот ты меня, — не стерпела и перебила его жена.
— Или ты меня, — добавил отец Зиновий. — Вели-ка сейчас батраку готовить повозку да запрягать коней, а я тем временем нацарапаю письмо брату да и покачу в местечко и на вокзал.
— Вот ты уже и рад, что подвернулся случай побродить по городу. Сегодня там торжок. Встретишься с соседними батюшками или панками, то, ради бога, не заходи с ними в постоялый двор и не заводи пиров да чаев. Только не задерживайся там долго, — сказала жена.
— Не бойся! Сегодня же не ярмарка, да еще и годовая. Какого-нибудь знакомого соседа там, наверное, и не встречу.
Отец Зиновий и в самом деле любил от скуки иной раз бродить без всякого дела по ярмарке, так… лишь бы себя немного развлечь. Он любил поговорить в обществе. Встречаясь в местечке с батюшками-соседями и со знакомыми панками, он затягивал их в номер в заезжем дворе, посылал за пивом, велел ставить самовар, покупал закуски. И скучающая по селам компания засиживалась за пивом, закуской и за чаем иногда до вечера, а иногда и до глубокой ночи. Ольге Павловне эти мужнины похождения очень не приходились по вкусу, потому что отец Зиновий обычно возвращался домой с опустевшими карманами и мутными красными глазами.
Отец Зиновий быстренько нацарапал письмо брату, вскочил на повозку и покатил со двора.
"Вот и хорошо, что брат будет жить в школе. Будет по крайней мере куда ходить в гости, будет с кем от скуки и поговорить, и время от времени по рюмке выпить, и попеть, — думал он, катя по битому шляху к большому местечку, а жена почему-то уже захлопоталась, но… женщины все хлопотливые. Видно, такие уж они по натуре все до одной".
Ольга Павловна осталась в кабинете одна, села на стул, оперлась локтем о стол и задумалась. Она взглянула по довольно большому кабинету и размышляла, где было бы удобнее поставить две кровати для гостей, если в школе заранее не успеют прибрать; где бы пристроить и их дитя, и кухарку, и какая там приедет кухарка: из городских жильцов ли, из селянок ли, простая ли, или, может, какая-нибудь обпанившаяся городская мещанка, такая, что и ее придется класть спать где-нибудь не в пекарне, а в покоях; и какая сама София Леоновна? Хороша ли и расторопна, или, может, непримиримая и неразумная женщина с петербургскими панскими причудами и капризами?
Но любопытство пересилило всякие хлопоты в мыслях Ольги Павловны. Ей так сильно захотелось увидеть эту столичную пани, что она забыла обо всяких заботах и суете и готова была хоть сейчас приветствовать гостью в своем доме и заботиться о ее ребенке, даже о наймичке.
Отец Зиновий недолго засиделся в местечке. Набрав охапку всяких покупок, он вернулся домой еще засветло и пообедал перестоявшим борщом и перепревшей, почти холодной кашей.
Через два дня отец Зиновий получил письмо от брата. Брат благодарил его и писал, что жена соглашается поселиться на каникулы в школе и привезет свою кухарку. Но когда они прибудут, он не может точно назначить дня, потому что еще должен закончить кое-какие денежные дела со своим антрепренером.
— Вот и хорошо, что брат приедет неожиданно: не надо посылать за ним коней на вокзал, — сказал отец Зиновий, — наймут себе извозчика да и приедут.
— Но тем временем надо заранее приниматься за школу, надо же вымазать ее и внутри, побелить и снаружи, вставить стекла, которые повыбивали то ли мальчишки, то ли собаки, то ли скотина рогами; надо же чистенько вымыть и выскоблить песком пол в покоях. Ты пошли к волостному, пусть он сейчас же отправит на работу несколько мазальниц и позовет стекольщика, чтобы застеклил окна. А то знаешь, как у волостного дела идут? А они, может, прикатят вот-вот скоро. Где мы их тут разместим? В покоях будет беспорядок, шум, гам. Столпятся и столкнутся две семьи, да еще и с наймичками, — хлопотала Ольга Павловна.
— Вот уж ты правду говоришь. Сейчас пошлю к волостному, пусть высылает мазальниц и кровельщиков. Все равно — школу надо же привести в порядок и обустроить то ли теперь, то ли через месяц, — отозвался отец Зиновий, — но хорошо, что я вот вспомнил. Знаешь ли ты, что печь в пекарне дымит уже давненько? Где-то, наверно, в выводе или в лежаке повыпадал кирпич. Надо, чтобы уж заодно волостной прислал каменщика, чтобы починил печь и оштукатурил ободранные стены хотя бы внутри. А то нам стыд будет: школа стоит облупленная, обколупанная, будто та коза-дереза, ободранная волками. Мы ведь должны заботиться о школе. Брат поднимет меня на смех. Вот сейчас же напишу обо всем волостному.
Отец Зиновий отослал письмо к волостному. Через несколько дней мужчина привез к школе воз рыжей глины и какого-то глея и узел белой глины. Вместо каменщика явились с глиняниками и вехтями три молодицы и принялись замазывать облупленные стены и поколупанные завалинки.
— Плохое дело возле дядькового воза! Плохое, вижу, дело у волостного. Если он так заботится о школе, то с починкой будет-таки большая задержка, — сказал отец Зиновий жене.
Молодицы повозились возле школы день да и ушли домой. На другой день ни живой души не появилось возле школы; на третий день так же никто не пришел. Время шло. Школа стояла зашпаклеванная, рябая и походила на рябую телицу или клячу.
А тем временем в воскресенье под вечер неожиданно прикатил с вокзала Флегонт Петрович с женой, с ребенком и своей киевской кухаркой. Ольга Павловна аж за голову схватилась обеими руками. Отец Зиновий тоже забеспокоился, выбегая навстречу брату на крыльцо. Следом за ним стремглав выбежала и Ольга Павловна. Она в тот миг забыла даже о том, что школа еще не вполне приведена в порядок. Ее разбирало любопытство поскорее увидеть, какая это петербургская цаца приехала к ней в гости.
В открытую браму въезжал большой стародавний ободранный и облупленный фаэтон. На высоченных козлах торчал, словно свечка, извозчик Волько, который едва не задевал головой перекладину ворот. На Волько было светлое полосатое засаленное летнее пальто, словно он набросил на плечи полосатую старую юбку. Сзади замаячила такая же полосатая фигура в серо-полосатом балахоне и шляпе, обвитой белым серпанком. Возле нее угнездилась какая-то живая белая копна, на которой сверху торчала соломенная шляпа с широкими полями. Напротив этих двух живых копен, спереди, лицом к ним, сидела молодая мещанка, покрытая платочком, а возле нее прижимался небольшой мальчик. За фаэтоном бежал прекрасный большой сеттер с ошейником, аж высунув красный язык. Сзади торчало ружье, потому что Флегонт Петрович очень любил охоту. Фаэтон был не слишком нагружен поклажей, потому что хозяева обычно не очень набирали всякого добра в дорогу.