Вот и у нас, в редакции, есть местком... И вообще...
Не понимает...
Тогда я думаю: дай-ка я её о высшей инстанции спрошу.
— КРК*, — говорю, — у вас есть?
— Нихт ферштейн КРК!
— Ах ты, — думаю, — боже мой, неужели и КРК нет?
— Ну, а как же конфликты с администрацией и вообще профдвижение там, заседания и т. д.
Она слушала-слушала, потом встала и принесла мне стакан молока.
— Дизе? Бите шен!
— Ну, несчастный человек!
Я ей про КРК, а она мне молоко несёт. Покачал я грустно головой:
— Сколько же, — сам себе подумал, — с вами тут надо профсоюзной проработки.
•
Вижу, что и сестра, и горничная, и служанка работают больше чем по 8 часов.
Спрашиваю:
— Ну, а нагрузка? Или там сверхурочные как у вас?
Не понимают.
Нет у них этого.
Вообще с профработой слабовато тут. Ничего! Когда-нибудь и здесь будет.
•
Подошёл я тогда с другой стороны к санаторной жизни.
Больных начал агитировать.
— Товарищи! Вот уже две недели, как я с вами здесь лечусь, а мы ещё ни разу своего врача не били.
Удивились.
— Чего вы удивляетесь? Это же санаторий?
— Санаторий!
— Что же это за санаторий такой, что врач до сих пор не битый? И не "мотивированный"?
— За что?
— Как за что. А вот вижу, вам, например, дают землянику, дают курицу, дают вон разные пироги с ягодами, а я уже пятый день на одном молоке сижу. Что, я не одинаково с вами плачу?
— ??
— Так-так. Вас вон и в ванны водят, и души разные вам делают, и электричеством вас лечат, а меня положили и ничего мне не делают.
Придёт и спросит:
— Gut?
И пошёл дальше.
Что это за отношение?
Что вы вот в моноклях ходите да каждый час галстуки меняете, так к вам так, а если у меня один костюм, так мне молоко и лежать? Что это такое?
— Месткома нет, КРК нет, ящика для жалоб нигде не вижу, что же делать?
Пожимают плечами.
— Да вы, — говорю, — плечами не пожимайте, а давайте сегодня вечером, вон там под вязами, когда он с купания идти будет, я на него одеяло накину и начну... А вы помогите, потому что сам я, наверное, не осилю. Да отмолотим так, что аж кряхтеть будет, — тогда будет знать, как лечить...
Ничего из моей агитации не вышло: не согласились. И пусть! Сами потом жалеть будут, когда он их на молоко посадит.
•
Как-то вечером, после десяти, когда больные уже ложатся спать, я через окно потихоньку лезу в сад. Слышу хохот.
— Куда это вы, хер?
— Как куда? В сад!
— Так чего же через окно, разве дверей нет?
— Так ведь уже, — говорю, — десятый час!
— Так что же?
— Как так что же? У нас по санаториям после десяти в окно лезем, чтобы врач не увидел! А потом, возвращаясь к сестре, если она заметит: — "Сестричка, не говорите же врачу! Я вам уже... того!"
— Ходите лучше через двери! Если вы сами не хотите понять, что для вас полезно, а что вредно, — никакими цепями вас в комнате не удержишь!
И из санатория не выгнали! Вот чудаки!
•
Вообще, какой-то санаторий не такой, как у нас!
Всё тебе разрешают, никто на тебя не кричит. Хочешь лечиться — лечись! Хочешь дурака валять — валяй.
_______________________
"Шеф"
Собственно, это будет "песня" не о нашем "шефе", а о "шефовой" работе.
Но саму работу без шефа, так же как и шефа без работы, невозможно себе представить, поэтому, наверное, трудно будет отличить, где наш "шеф", а где его работа. "Шеф" наш зовётся — доктор медицины, Grabley (Грабляй, доктор).
Он хозяин нашего санатория, он нас лечит, кроме того, он ещё и шеф-арцт (главный врач) всего Заарова-курорта.
Его считают опытным, толковым врачом, с большой практикой и с большим врачебным умением.
Говорят, что раньше он был главным врачом где-то в клинике, но он не любит большого города, любит землю, любит хозяйство: поэтому купил себе здесь имение, устроил санаторий и теперь врачует и хозяйничает.
•
Первая встреча с шефом.
Подъехал я автобусом к санаторию, жду в вестибюле.
Вдруг как-то так порывисто и энергично подходит человек в белом коротеньком халате. Крепко жмёт руку:
— Д-р Grabley!
Сначала показался очень молодым.
Потом присмотрелся: большой лоб, черепаховые очки, широкая лысина, молодое лицо и седые за лысиной волосы.
Движения быстрые, уверенные.
Коротенькая беседа. Потом:
— Бите шен!
Берёт мой чемодан, несёт к автомобилю, усаживает меня в машину, сам — за шофёра — стремглав к вилле:
— Бите шен!
У виллы выскакивает из авто, хватает чемодан и в виллу, на второй этаж.
Привёл в комнату, поправил постель, окинул взглядом вокруг:
— Ложитесь.
И уже, слышу, загудела машина обратно.
Шефу нашему пятьдесят лет, или, как говорят у нас:
— Fünfzig jahre!
Но это абсолютно ничего не значит. Ей-богу, он будет такой же, когда ему будет и сто лет, или, как у нас говорят:
— Он, наверное, двужильный.
Он встаёт, когда ещё все спят.
Он всё делает сам.
И он всё умеет делать сам.
И эта работа у него как игрушка, как забава.
•
К 10 часам утра он уже искупался в озере (ни холод, ни дождь — тут никакой роли не играют), обошёл больных в санатории, позавтракал, обошёл хозяйство, посмотрел, как завтракают больные.
В 10 часов он уже в машине за шофёра. Точно.
И уже ревёт его "Бенц" — созывает больных, которых он везёт в Moor — Bad* — купать, электризовать и т. д.
Кроме того, он же директор.
Там он принимает больных, там он лечит больных.
Он везёт.
Но как он везёт?!
Когда сидишь рядом с ним, впереди, — глаза закрываешь.
У него кепка набекрень (я никогда не видел его в шляпе), козырёк — вбок.
Он управляет машиной одной левой рукой.
Сигналов никаких. Он пролетает мимо возов, как ветер...
Своим "Бенцом" он врезается в щёлочки между возами на дороге так, что думаешь: полетят к чертям и возы, и Бенц, а сам полетишь пулей над всеми дубами, над высокими соснами.
А он левой рукой руль крутанёт, машину выправит, посмотрит на вас и улыбнётся.
На крутых виражах цепляешься за него, за дверцы, за соседа, потому что, ей-богу, кажется, что собственной персоной перешибёшь ствол придорожного вяза.
•
Я как-то спросил у сестры, сколько времени нужно ехать автомобилем до Берлина.
2½–3 часа, — говорит она. А д-р Grabley едет час, самое большее час с четвертью.
•
В час дня он мчится обратно.
Обед.
Посмотрел, как едят больные, пообедал сам, обошёл хозяйство и в три уже снова летит Бенцом к Баду (это километров 3–5 от санатория) на вечерний приём больных.
В четыре мчится обратно.
Вы думаете, он днём отдыхает?
Никогда в жизни.
Всегда у него работа.
Вот вы видите его в каком-то "морском" картузе.
Летит куда-то автомобилем.
Прилетел обратно, тащит на плечах к озеру пуда три бензина. Ладит моторную лодку. Уже он моряк.
Уже летает на моторе по озеру, а потом подался куда-то на остров и тянет мотором баржу с сеном. И командует, как капитан.
Привёз сено, полетел мотором на тот берег — навестить больного.
Прилетает.
Моет лодку, вытирает её, заводит в "док".
Пот градом.
Смотрит на вас, улыбается и говорит:
— Как много нужно делать, чтобы на кусок хлеба заработать.
Побежал.
Через пятнадцать-двадцать минут уже на нём сапожки со шпорами, какая-то жокейская куртка.
Уже он верхом на коне гарцует.
За ним едет тоже верхом докторша, а за ними целая стая собачек: английский дог, волк, пудель и две таксы.
Через час едут уже назад.
Спрыгнул с коня, оббежал конюшни, коровник, и уже бегает с садовником по саду и по огороду, что-то там смотрит, что-то подкапывает, выкапывает, распоряжается.
Не успели вы сесть ужинать, уже его лысина в дверях:
— Маль цайт.[2]
__________________________
Немецкое село
Ничего я тут, в Германии, братцы, не пойму: то ли это возле меня село, то ли не село?
Дворов, может, с два десятка, над озером.
Хозяева, несомненно, хлебопашествуют, потому что, вижу, ездят с плугами в поле, возят сено, ездят на велосипедах с косами, с граблями. Девушки куда-то ездят с сапками.
Очевидно, если не настоящее немецкое село, то присёлок какой-нибудь.
Я не знаю, будет ли жизнь в этом присёлке вообще типичной для немецкой крестьянской жизни, поэтому боюсь её обобщать.
А так, если хотите, расскажу, что тут делается.
Живут тихо. Ни девичьих песен не слышно, ни парубочьих посвистов.
Ворот, вымазанных дёгтем, не видел, хотя девушки в каждом дворе такие, что уже пора бы ворота помазать.
Пришлите мазницу дёгтя, я им покажу, как у нас, на Украине, парубкуют.
Есть две пивные, со столиками в садиках. Местных жильцов я в этих пивных не вижу, держат эти пивные хозяева специально для приезжих из Берлина гостей, потому что на озеро, на наше, по воскресеньям и праздникам множество народу съезжается.
Расспрашивал, где самогон тут гонят.
Не гонят.
Что же вы тогда за село такое?! — говорю им.
Женщины всё время возятся на огородах: полют.
Сельсовета нет.
Кооператива тоже нет.
Есть одна бакалейная лавочка "Materialwaren"*, как значится на вывеске.
В лавке можно достать чего хотите, вплоть до дорогих вин и ликёров.
Лавка чистая, товар свежий, хороший.
Мануфактуры в лавке нет.
Возле лавки, хотя там есть и пиво, и водка, драки ещё не было ни разу.
Мужчины, видно, много работают.
Вообще по хозяйству.
Все они с сигарами в зубах и в каких-то таких башмаках, без задников и на деревянной подошве.
Едет на велосипеде, а башмак только —
— Хляп! Хляп!
А на велосипедах решительно все. Ну, такая иногда бабуся едет на велосипеде, что не знаешь, как она на него взобралась. А то видишь ещё и такое.
Мальчишка, лет так ему 5–6, на мамином велосипеде катит.
Он же, пацанёнок, ещё до седла не достаёт, а едет на одних педалях.
Велосипед больше него в десять раз. Ничего — едет. Аж кряхтит, да едет.
Коров нигде не видишь. Хотя видно, что коровы есть, потому что молоко возят.
Коров не пасут. И коней не пасут.
Кони хорошие, стриженые, вычищенные и вымытые.
Ездят степенно, большей частью шагом, иногда рысцой и никогда быстро.
Не видел также, чтобы летел какой-нибудь хозяин вскачь, стоя на телеге и хлеща коней вожжами по крупам.
•
Пасут овец и коз. Пасут мальчишки. Овцы — такие же овцы, как и у нас, большей частью мериносы.
И козы такие, как у нас.
И козёл такой же, как у нас.
И немцы ещё не придумали козла доить. Козёл и здесь не доится.
Мекают овцы и козы по-немецки. У нас так:
— М-м-м-м-е!
А у них козёл и баран мекают:
— Дер м-м-м-е!
Овцы и козы:
— Ди м-м-м-е!
Козлята:
— Дас м-м-м-е!
Пастушки не матерятся и не просят:
— Дядька! Дайте закурить!
А при встрече всегда говорят:
— Guten Tag!
•
Огороды и садики очень хорошие. Чистые, ухоженные.
Нет дождя — каждый вечер поливают и сад, и огород.
Для этого есть специальные "пожарные" шланги.