СОДЕРЖАНИЕ:
Как из Харькова сделать Берлин
"Ихний санаторий"
"Шеф"
Немецкое село
Берлин вечером
Как из Харькова сделать Берлин
Самое необходимое, самое насущное условие для того, чтобы из Харькова сделать Берлин, — это 75% харьковского — да не только харьковского, а и всеукраинского — населения сделать соколами.
Ибо не меньше чем три четверти нашего "медлительного в движеніях" люда божьего всю свою жизнь сидит и поёт:
"Смотрю я на небо,
И думу гадаю,
Чего я не сокол,
Чего не летаю".
Вот что у него в голове.
Потому что если бы ему "бог крылышки дал, он землю покинул, на небо взлетал".
Чего бы его туда потащило?
А как же!
"Искать себе доли,
На горе привета,
И ласки у солнца,
У звёзд попросить".
Что ему индустриализация, что ему электрификация.
Ему крылья дайте, чтобы он "далеко за тучи полетел за долей, за лаской".
Здесь ему нет ни ласки, ни доли.
Может, хоть солнце ему её даст.
А не сделаете его соколом, так он весь свой век будет сидеть да на небо смотреть!
Так вот: надо какой-нибудь способ подобрать, чтобы сделать всех таких соколами, вывести в большую степь и шикнуть:
— Кыш! Летите "на лёгком катере". И летите именно:
"Далеко за тучи,
Подальше от света".
Подальше... Подальше!!.
Да так, чтобы и не возвращались!
Вот когда это проделаем, тогда из Харькова — раз плюнуть — Берлин сделать.
•
Такси в Харькове уже есть.
Нужно, значит, шофёров так приучить, чтобы они внимательно на вокзале присматривались, где иностранец.
И когда этот иностранец сядет ехать на Тевелеву площадь,* — пусть он его повезёт так, как умеют возить в Берлине.
С Александровской улицы пусть поворачивает направо, на Холодную гору, и едет на Новую Баварию.*
С Новой Баварии — на Люботин, из Люботина на Валки, из Валок — на Змиев, из Змиева на Конную площадь, с Конной площади через Свиной хутор на Померки,* а с Померок уже и недалеко до площади Тевелева.
Там уже прямая дорога по ул. Либкнехта.*
Когда у пассажира шляпа будет не на голове, а на волосах торчать, пусть шофёр вежливо, — обязательно очень вежливо, — обернётся и скажет:
— Цу грос штатд! О! Цу грос![1]
Подъехав к площади Тевелева, пусть откроет дверцу и скажет:
— Бите шен!
А после того, как пассажир, минут пять подсчитав, отдаст ему то, на что рассчитывал пять дней прожить, пусть он снимет картуз и вежливо, — обязательно очень вежливо, — скажет:
— Данке шен!
•
Дальше дело с мостовой, с "мостовыми".
Довести харьковскую шоссейную дорогу до такого состояния, как она в Берлине, трудновато, но всё-таки можно.
Мы не будем требовать от харьковского горхоза, чтобы он сделал это быстро, — дадим ему на это, при его проворстве, — лет четыреста-пятьсот!
Но не больше!
Если он будет требовать больше, то это уже будет бюрократизм и волокита!
А за четыреста лет он обязан это сделать, хоть лопни!
Разумеется, для этого пусть он не поручает делать мостовую морякам.
Пусть для этого выбирает сухопутных людей.
А то будет так, как на ул. Свердлова.*
Вы когда-нибудь ехали в Харькове по Свердловской улице с вокзала?
Заметили, какая там мостовая?
Она идёт такими волнами-валами, как море в бурю.
Едешь автобусом, а тебя так качает, как на качелях
Говорят, что строил эту мостовую капитан дальнего плавания, морской волк, который очень любит морские волны и не боится морской болезни.
Для моря, правда, такая "мостовая" бесспорно очень подходящая, но для Украинской столицы с её сухопутным населением немного заморочливая.
Она очень оригинальна, но пусть бы её строителя качало днём и ночью за такое его творчество!
•
Дальше.
Возьмём наши магазины.
Чтобы сравнять их с берлинскими, нужно немногое.
А именно: цены на товар, выставленный в витринах, нужно ставить как можно дешевле.
А если кто-нибудь из покупателей зайдёт в магазин и потребует такую вещь, как на витрине, нужно говорить:
— Нет! Осталась одна только для витрины, но она не продаётся! Есть такие же, чуточку, правда, не такие, а лучше, из лучшего материала, такого же цвета, но дороже карбованцев на десять!
И сразу вываливать весь товар перед покупателем, и говорить, говорить, говорить.
Ошарашенный покупатель обязательно купит не то, что ему нужно, не то, за чем он пришёл, и заплатит большие деньги.
•
Дальше.
Следует привести в порядок наших извозчиков.
Наряжать их в цилиндры и ливреи не будем, пусть так в старых женских пальто и ездят, а вот что надо сделать.
Нужно, чтобы на лошадях, которые кусаются, висела такая табличка:
"КУСАЕТСЯ"
Я знаю, что скучно будет тогда нашим извозчикам стоять на бирже.
А то он стоит и развлекается.
Когда к его кусачей кляче подходит гражданин, он сидит на козлах и улыбается.
Мол:
— Подойди-подойди, зануда, она тебе грызанёт! Она тебе покажить, как близко к коням подходить!
Подошёл гражданин. Кобыла уши прижала:
— И-и-и-и!
И к пассажиру.
А "ванька"!*
— Тррр! Да куда ж ты лезишь? Повылазило, што лошадь строгая? Тррр! Лазят тут, заразы!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А вообще наши харьковские извозчики лучше. Они веселее!
Здесь, в Берлине, нанять такси или извозчика — дело очень простое.
Вот стоит их группа.
Когда вы подходите и садитесь к кому-нибудь из них в экипаж, то другой, задний или передний, подбежит и откроет дверцу.
Ну что же это за работа?
Вот у нас!
У нас, когда вы нанимаете извозчика из группы, то подскакивают с конями все! Один другого хлещет кнутом. И все они лавой едут на пассажира.
Пассажир, наконец, выгибаясь как вьюн, вскакивает к какому-нибудь!
Тогда остальные — не пускать того извозчика с пассажиром!
Бьют кнутами коня, бьют экипаж, а если кто-нибудь перекрестит кнутом по шляпе пассажира, тогда:
— Я извиняюсь, но моя очередь! А он, зараза, лезет!
Лясь!
У нас весело!
•
Дальше.
Кофеен на каждом шагу заводить не надо.
Достаточно будет, если мы на каждой улице построим по литдому им. В. Блакитного,* с хорошими библиотеками, с концертными залами и с волейболом.
Да... С бильярдом обязательно, а то что тебе Миша Биковец и Володя Сосюра будут делать?
— Как с буфетом?
— Обязательно!
•
Не знаю, что нам делать с Лопанью, чтобы хоть немного сделать её похожей на берлинскую Шпрее.
Одних "естественных надобностей", как видно, мало, потому что если бы от них зависело Лопанское "многоводіе", то давно бы уже и Лопань, и Нетеча, и Харьков* вышли из берегов, и был бы тогда не Харьков, а Венеция, или Харькнеция.
Тут одно из двух надо: или Харьков перенести на Днепр, или Днепр на Харьков.
Разработаем соответствующий проект и посмотрим, что лучше и дешевле.
Только обязательно нужен проект, а не так, что сначала построим, а потом уже за проект возьмёмся.
•
Шуцманов заводить не надо.
Пусть будут наши милиционеры. Надевать на них каски с орлами не будем, а по резиновой палке каждому следует дать.
И как бы такие резиновые палки придумать, чтобы милиционер мог ею так и подсадить клиента, когда тот вылез из пивной, чтобы клиент сам "лёгоньким паром" поплыл в район.
Чтобы без пересадок на ваньков и без рукомаханий с соответствующими со стороны клиентуры выражениями.
•
Немецкие "аборты"* для Харькова нужны как вода.
Обязательно построить!
И побольше!
Не стоит строить местный бюджет на том, что "в неуказанном месте".
Без этого можно обойтись!
Да и как ты иногда обойдёшься без "неуказанного", когда на весь Харьков одно "указанное", да и то либо закрыто, либо "забаррикадировано" так, что надо быть хорошим спортсменом-олимпийцем, чтобы все эти "баррикады" перепрыгивать!
•
Дальше.
Нужно немедленно начать производить всякую "чепуху": те бритвы, что сами голову отрезают, расчёски, карандаши, пудру, гуми и т. д.
И пустите "ауслендеров" побольше, пусть покупают и вывозят всю эту "ерунду".
•
А вообще, чтобы из Харькова сделать Берлин, надо работать. Не сидеть и не смотреть на небо, думая: "чего я не сокол, чего не летаю", а работать, ища "свою долю" у себя под носом, а не на небе.
У нас этой "доли" на четыре Германии хватит, так мы же её не видим, мы всё ещё на небо поглядываем, повылазило бы нам!
•
Гинденбурга в президенты выбирать не надо! Пусть остаётся Григорий Иванович!*
______________________
"Ихний санаторий"
"Ихний" санаторий — это, значит, не наш санаторий, а ихний.
Каков же он, этот "ихний" санаторий? Давайте снаружи...
Санаторий снаружи — неплохой. Он на берегу прекрасного огромного озера.
Озеро обхватывает его с трёх сторон, — выходит, значит, что санаторий на полуострове.
Он весь в зелени. Вокруг него — садик и парк с вековыми деревьями...
К нему ведёт чудесная каштановая аллея, и каштаны эти, огромные, столетние, сплелись между собой своими могучими ветвями.
Дом украшен диким виноградом и розами.
Перед санаторием — цветы.
Полукругом он обсажен плетистыми розами.
Розы как раз цветут разноцветными махровыми цветами, образуя какой-то красно-бело-жёлто-розовый причудливый венок.
Это было когда-то помещичье имение, которое новый хозяин, врач, приспособил под санаторий.
И не ошибся новый хозяин: лучшего места для санатория не придумаешь. Лес, вода, воздух... Тишина...
Неплох ихний санаторий снаружи.
•
А как на самом деле — разве это санаторий?
Подумайте сами.
Человек всё-таки до полусотни больных — и один врач.
А больные есть такие, что требуют специальных методов лечения — и водой, и светом, и электричеством, и всякими другими методами и способами...
И — один врач.
Граждане! Санаторий человек на 50 народу — и нет канцелярии!
Я его даже за санаторий не считаю.
Нет канцелярии!
Да как же это так?
Я искал-искал, как приехал, канцелярию с надписью "Без доклада не входить" и не нашёл.
Хотел уже возвращаться, потому что что же оно, думаю себе, за санаторий такой, если он не имеет канцелярии.
И заведующего канцелярией нет, и делопроизводителя нет, и казначея нет, и машинистка на машинке не стучит!
Граждане! Душу вы мою помилуйте, завхоза нет!
Ей-богу, нет завхоза!
Огромное, санаторное хозяйство, не маленький же инвентарь (да ещё какой инвентарь!), и никто им не заведует...
Ни завхоза, ни помзавхоза, ни канцелярии у завхоза!
Ничего нет!
А санаторий есть!
И, говорят, что по постановке дела это один из лучших санаториев возле Берлина, потому что его рекомендуют лучшие берлинские профессора.
Каптёра, или как его, и того нет!
Зава кухней нет!
Жена директора санатория еду для больных готовит!
Факт!
Невероятно!
•
Я присоседился как-то к сестре милосердия.
Сестра милосердия не немка, а шведка, я тоже не немец, — выходит, значит, что мы земляки, — я её и спрашиваю:
— А где же ваш, — спрашиваю, местком?
— Вас ист дас местком?
— Местком — это такое, вроде, — ну, как вам объяснить — такое, без чего никак нельзя.