Его будто какая-то сила тянула следом за женой. Но он, поразмыслив и подумав, походил по двору, по току да и снова вернулся в хату, а за женой не пошёл. Баба была бы и рада, если бы он не вернулся: она задумала совсем отделиться от сына и снова стать полной хозяйкой, как была хозяйкой при жизни своего мужа.
— Ой Иван, сын мой! Если б ты не умер, мне было бы легче жить на свете: потому что, если бы я поругалась с одним сыном, то пошла бы к другому да и пересидела бы лихой час. А теперь лихая моя година! Должна терпеть беду и лить слёзы, — жаловалась Параска Левадихе на другой день, зайдя к ней за советом.
Марина сидела у матери с детьми и с кабаном чуть не неделю. Уже мать кое-как уговорила и наставила её покориться свекрови и вернуться к мужу. Пошла она к батюшке да и говорит:
— Дадите ли уже мне причастие в эту субботу? Мать сказали, чтобы я возвращалась к свекрови, попросила у неё прощения и помирилась с нею перед говением.
А батюшка сказал в ответ:
— Помирись со свекровью и попроси у неё прощения, тогда и дам в субботу причастие.
В субботу утром, только начало рассветать, смотрит Параска в окно, а Марина идёт в ворота с ребёнком на руках и ведёт на верёвке своего кабана. Вошла она в хату и поздоровалась со свекровью; за ней следом вбежал весёленький старший ребёнок, побежал к отцу и начал к нему ластиться.
— А что это ты, Марина? Снова ведёшь своё приданое на верёвке в мой двор? — спросила Параска. — Может, пришла опять хохотать? Или, может, посмеёшься, поиздеваешься надо мной, как над старой дурой, да снова вернёшься в материнскую хату, где засели беспощадные нищета да бедность? Это, видно, та беспощадная нищета и выперла тебя оттуда. Ой, видно, скоро опять вернёшься к матери!
— Нет, мама! я уже не вернусь к матери, — проговорила Марина и посмотрела свекрови прямо в глаза, будто в материнской хате снова нашла глаза, которые потеряла у свекрови.
Марина разделась, отбила три поклона перед образами, подошла к Параске, но немного поодаль, не дойдя до неё шага на два, трижды низко поклонилась и проговорила:
— Простите меня, мама, и в первый раз, и во второй, и в третий!
— Пусть тебе бог простит, и я тебя прощаю, — отозвалась сладеньким голосом Параска, ещё и губы поджала.
Марина пошла в церковь, а Параска следом за ней. Протолкалась к царским вратам, где Петро зажигал подсвечники перед образами, и шёпотом, почти украдкой сказала ему:
— Передай батюшке, что Марина уже вернулась ко мне в хату, помирилась со мной трижды и попросила у меня прощения. Вот я её уже и укротила; может, теперь не так будет брыкаться да перечить. Попроси батюшку, пусть теперь дадут ей причастие. Вот такое мне горе, Петро! Палажка Соловьиха кусает меня с одной стороны через улицу, словно овод, а невестка грызёт меня в хате с другой стороны. Обступили и обсели меня враги со всех сторон. Палажкина невестка носит синяки от Палажки, а мне, видно, скоро и самой придётся носить синяки от невестки.
— А всё-таки вышло по-твоему: твоё цветёт, а её вянет, — сказал Петро и усмехнулся, а баба и сама усмехнулась на радостях, потому что уже повеселела.
— Теперь уже "моё сверху, а её — снизу", "моё цветёт, а её вянет", как говорят люди. Так оно и должно быть, потому что я старшая в хате, а не дети.
1908 года.