— М. Р.} бытовые правды"... Довженко был художником и мыслителем больших категорий и неизмеримых масштабов. Чтобы очертить узость и ограниченность чьего-либо мировоззрения, Александр Петрович говорил, бывало, с презрением: "Он мыслит районными масштабами...".
Он любил смелые мазки, широкий полёт, яркие тона, то, что мы называем гиперболизацией и чем нас так чаруют великие художники от Шекспира до Гоголя и от Гоголя до Маяковского. Он был безоглядно смел. Достаточно вспомнить фильм и киноповесть "Земля", ту сцену, где впервые в селе появляется трактор, и способ, каким "добывают воду" для радиатора ретивые комсомольцы (некоторым этот эпизод казался натуралистичным). Чудесный своей высокой правдой танец Василя перед его смертью — от него веет гегелевским размахом, гегелевской эпичностью и гоголевским лиризмом.
Кстати, "Земля" — это один из немых фильмов Довженка, и потому в одноимённой киноповести у автора вырывается восклицание: "Как жаль, что в кино нельзя говорить!" Появление на киноэкране человеческого голоса и цвета приветствовал Довженко от всего сердца, и это было так естественно у несравненного мастера слова и художника!
В самом деле, только мастеру слова мог принадлежать такой, например, пассаж в рассказе "Тризна": "Над конями вился дым, как над огнями (...) Раздавались проклятья, хрип, и жалость, и рёв аэропланов, и высоченный тонкий стон раненой конской души".
Таких сочных, колоритных, до предела напряжённых описаний много можно найти и в киноповестях и сценариях, и в рассказах Довженка.
Я уже несколько раз упомянул имя Гоголя. Гоголь действительно был любимцем Довженка, как был он любимцем и Юрия Яновского, и Остапа Вишни. Разные это люди, разные художественные индивидуальности, но все трое — Довженко, Яновский, Вишня — могли назвать себя и называли учениками Гоголя.
Это как будто не совсем сходится: новатор — и ученик. Но я не знаю в мире ни одного гениального, самого смелого художника, на челе которого не лежал бы отблеск того или иного гениального и смелого учителя.
Именно Гоголя неожиданно вспоминает Довженко в киноповести "Щорс": "На вокзале, за километр от старинного поля битвы, откуда грандиозная душа Гоголя вознесла когда-то окровавленную душу запорожца Кукубенка до самого божьего престола, на лубенском полуразрушенном вокзале в салон-вагоне у окна сидел Боженко..."
Только великий художник мог так использовать образ другого великого художника. Кукубенко — и Боженко!
Гоголевским повевом дышит на нас и такое место в рассказе "Тризна": "Словно не на сельской площади в бою, а где-то в сказке или в песне, двенадцать пуль впилось Лукьяну Бесарабу в грудь, тринадцатая — коню. Так и шарахнулись они на молодую траву оба, и добрых два десятка товарищей с ними. Лукьян ещё как-то раз четыре перевернулся, выпустил саблю и сразу захрапел, будто после доброго вина с музыкой, звонкими бубнами и молодецким танком".
Читая такие места, вспоминаешь не только Гоголя, но и тот бессмертный источник, что питал и Гоголя, и Довженка, — украинские народные думы.
Александр Петрович, как известно, написал и сценарий по "Тарасу Бульбе", который мечтал экранизировать. Это одна из высоких мечтаний, которые не довелось осуществить мастеру.
В сценарии "Бульбы" Довженко, вообще говоря, идёт довольно покорно за Гоголем. Он был просто влюблён в эту повесть! Но вчитаемся в такое место: "На небе сидит старый бог-отец. За ним — ангелы и святые, среди которых было немало запорожцев. Старый Бовдюг был тоже среди святых. Снизу летит к богу душа Кукубенка и останавливается перед господом.
— Это ты, Кукубенко? — спросил бог.
— Я, господи, — ответил Кукубенко.
— Ты не предал товарищества?
— Нет, господи...
— Не бросал в беде человека?
— Нет, господи...
— Берёг свою совесть, вижу.
— Воистину...
— Ну садись, Кукубенко, одесную меня. Кхе!
И бог слегка кашлянул, как добрый старый пасечник, что не любит порохового дыма, которым была пропитана вся Кукубенкова душа".
Здесь всё близко к Гоголю: прямо из Гоголя взято славное "Садись, Кукубенко, одесную меня"; с Гоголем перекликается и та чистота этического идеала, за верность которой попал в святые самый старый в Запорожском войске казак Бовдюг, — чистота, что составляла одну из заповедей самого Довженка. Но в подчеркнутых строках о боге, похожем на доброго пасечника, который не любит порохового дыма и кашляет от него, звучит уже нота не только гоголевского, но и сугубо довженковского юмора.
Эта нота отзовётся потом в одной из самых поэтичных киноповестей Довженка, в "Зачарованной Десне", такими строками: "Не вдаваясь глубоко в исторический анализ некоторых культурных пережитков, следует сказать, что у нас на Украине простые люди в бога не очень верили. Персонально верили больше в божью матерь и святых — Николая-угодника, Петра, Илью, Пантелеймона. Верили также в нечистую силу. Самого же бога не то чтобы не признавали, а просто из деликатности не решались утруждать непосредственно..."
Всю "Зачарованную Десну", овеянную ароматами прибрежного сена и огородной зелени, затканную ясными звёздами украинского неба, наполненную шумом дерев, всплесками рыбы в реке, голосами перепёлок и деркачей, фырканьем коней, девичьими песнями и дедовыми рассказами, пронизанную нежной любовью автора к его детским годам и к родным людям, — всю эту киноповесть густо изукрашал её творец такими вот ласковыми улыбками, за которыми раз за разом скрывается глубокая и добрая мысль.
А вот вам юмор другой тональности — юмор, который таит в себе уже и отзвуки сатирического бича. Речь идёт (в рассказе "Тризна") о корове Маньке, побывавшей в столице на выставке: "Вернулась Манька из Москвы совсем другой. Она была уже не простая, а заслуженная вроде корова республики. Уже ни один пастух не мог на неё что-то там крикнуть, вроде: "А куда ты, чтоб хоть ты была сдохла, пусть! Куда ты, нечистая сила?!"
Правда, у Маньки сразу же завелись недоброжелательницы. Это были в основном коровёнки поганенькие, что давали мало молока, да и то жидкого, по никчёмности своей породы. И почему-то так вот случилось: Манька заметила, что чем меньше и ленивее была коровушка, тем больше мычала она против Маньки невесть что, так что председатель колхоза и заведующий отделом животноводческих ферм даже начали было верить коровьим наветам и коситься на Маньку за гордость и отрыв от масс".
Ясное дело, что тут совсем нетрудно перебросить мостик от Маньки и её рогатых "недоброжелательниц" к человеческим отношениям и делам.
Ноты сатиры, всё более грозной, переходившей в громовый гнев, мощнее всего прозвучали в довженковских рассказах военных лет и в его сценариях.
Как у многих великих творцов, рядом с юмором и сатирой соседствовал у Довженка глубокий трагизм, который с годами, как кажется мне, приобретал всё большую силу. Однако раз за разом печальное и страшное озарялось в произведениях Довженка светлым и полным любви взглядом на жизнь, на мир, и тогда сама смерть становилась чем-то подобным тихому и неизбежному в природе закату солнца. Такова смерть деда Семёна в "Земле".
"Может бы, съесть чего-нибудь? — вслух подумал дед, оглядывая свой род, и, когда Орыся поднесла ему миску с грушами, взял одну, обтёр о рукав белой рубахи и начал есть. Это была его любимая краснобокая дуля, да, видно, съел уже он все свои грушки до единой: только пожевал он её немного, по привычке, как тут сердце и стало останавливаться. И он это понял: отложил грушку в сторону, оправил бороду и рубаху, ещё раз глянул на всех, сложил руки на груди и, произнеся с улыбкой:
— Ну, прощайте, умираю, — тихонько лёг и умер".
Читая эти строки, невольно вспоминаешь страницы Тургенева и Льва Толстого, где такими же спокойными и величавыми чертами изображается смерть людей труда, которые отработали на свете своё... В приведённом отрывке хочется, однако, отметить тот эстетический элемент, элемент красоты, которым верный себе Довженко окутывает эту сцену: дед обтёр последнюю свою грушку рукавом белой рубахи; почувствовав приближение смерти, дед оправил бороду и рубаху...
Все, кто помнит фильм "Земля", вспоминают, что дедова Семёнова смерть происходит на фоне роскошной, будто даже чрезмерно роскошной природы, среди неисчерпаемой плодородности родной земли... И всем запали в сердце простые, сказанные "с печальной улыбкой" слова Семёнова внука, носителя в фильме новой жизни, селькора Василя:
"Грушки любил..."
Трагизм и сложность человеческой души, соединение чувства выполненного долга с чувством личной боли показал Довженко в "Арсенале", — там, где Глушак убивает своего бывшего друга Худякова, оказавшегося предателем народа:
"Глушак поднимает винтовку и обращается к зрителям (к аппарату):
— Убиваю предателя и врага трудящихся, моего друга Василия Петровича Худякова, шестидесяти лет... Будьте свидетелями моей печали..."
"Перед тем как выстрелить в предателя, Глушак произносит одно слово таким тоном, словно в последнюю роковую минуту он сбросил с себя полвека:
— Вася...
И выстрелил".
Вот это и есть то, что мы называем безоглядной смелостью Довженка как художника. Вот это и есть пример высокой психологической правдивости, ему присущей.
Безмерной жалостью и печалью веет от того места в киноповести "Повесть пламенных лет", где Демид и Татьяна Орлюки лежат в холодную зимнюю ночь на печи сожжённой врагами хаты, лежат, дожидаясь неизбежного конца. Но и эта ужасная сцена озарена неугасающим сиянием красоты народной души, народной песни.
Демид просит Татьяну спеть ему колядки.
— Колядки? — переспросила Татьяна.
И Демид, смешивая действительность с бредом, говорит: "Ага. Может, я умираю. Так хочется спать. А ведь Рождество. Гости придут. Иван с девчатами. А? Иван! Спой про нашего Ивана..."
И полетела в темень метели древняя колядка орлюковой матери:
Молодец Иваночко да выбил ворота! Святой вечер...
А "молодца Иваночка" в эту же самую минуту посылает командующий армией Глазунов на великий ратный подвиг.
Довженко только начал работать над фильмом "Повесть пламенных лет", смерть оборвала его творческий путь. Осуществила на экране этот фильм, как и фильм "Поэма о море", в творческом сотрудничестве с первоклассными артистами, жена и друг Александра Петровича Ю. И. Солнцева.
Я принадлежу к тем зрителям, которые считают, что в этих фильмах прекрасно и уважительно выполнены творческая воля и художественные и идейные заветы Довженка. И кадры с Татьяной и Демидом Орлюками относятся к таким явлениям искусства, которые острым плугом врезаются в душу зрителя.