Я начал расспрашивать Свиклицкого, как его отец потерял поле и грунт и по какой причине поле и грунт оказались в графских руках.
— Скажите мне по правде, как это так случилось? — спрашивал я.
— Когда-то мой отец имел возле Белой Церкви, может, с шестьдесят десятин поля, а может, и больше. Это была наша давняя держава, наша батьковщина и дедизна, потому что мы с давних времен были дворяне, еще когда здесь и графа Браницкого не было. Таких дворян, как мой отец, здесь, в Белой Церкви, когда-то было немало. Все они были мелкие помещики, или, как у нас здесь говорят, дидичи: кто имел десятин двадцать поля, кто сорок или пятьдесят вот тут, вокруг Белой Церкви. А в местечке все они испокон веку имели свои грунты и левады. И этот огород с левадой, где теперь стоит моя хата, когда-то все это было наше, была наша держава. Все те дворяне были православной веры, не поляки, владели землями, пока не появился здесь польный гетман Ксаверий Браницкий. Потому что еще когда была Польша, то здесь все были польские подданные, и польский король подарил гетману Ксаверию Браницкому всю эту Белоцерковщину и Богуславщину аж до Ольшаны и Шполы — почти целый уезд сел и местечек.
— Это было действительно так: уже тому будет с сотню лет, как это происходило. Последний польский король Станислав Август Понятовский и вправду подарил гетману Ксаверию Браницкому великую силу сел, местечек, земли с лесами здесь, на Украине, за то, что он подавил восстание против Польши, которое называлось "гайдамаччиной", или "Уманской резней", и истребил в 1768 году великую силу восставших гайдамаков. Все это правда, — сказал я.
— Слышал я и про гайдамаччину, слышал и про Уманскую резню. Еще и теперь об этом ходит слух между людьми. А говорят, что тогда, еще когда здесь властвовала Польша, большие польские паны хватали земли, где только могли урвать, отнимали силой поля и огороды у людей, и судиться с ними нельзя было, потому что сила была в их руках. Как приехал сюда Браницкий и тут осел, то все наши мелкие дидичи еще долго владели землями. Но потом, посоветовавшись со своей женой Александрой, Браницкий послал ко всем православным дидичам какого-то своего "рондзу" (управителя), чтобы он позабирал у них давние документы и грамоты на их земли, левады и грунты, будто бы для того, что Браницкий хочет просмотреть эти документы и проверить. Дидичи и поверили. Графиня да и граф Браницкий погодя позвали их к себе. В грубе горел огонь. Он бросил в огонь все те документы и сказал им: польский король записал мне все дочиста земли в Белоцерковщине, чьи бы они ни были: мужицкие, дидичские или жидовские. Вы не имеете права владеть своими давними державами. Я сжег ваши документы на земли. Вы теперь не имеете ни полей, ни левад, ни даже грунтов. Поля и грунты здесь теперь сплошь мои, а вы идите себе куда хотите; по мне, живите себе на грунтах, как жили до сих пор, но с этого времени будете платить мне ежегодно чинш за свои огороды и грунты, где стоят ваши хаты, как платят мне чинш жиды и мещане за места и огороды, где стоят их хаты. За поля я и чинша не возьму.
Поклонились дидичи графу за такую высокую милость и вышли из дворца, словно громом прибитые. Шли к графу дидичами, а вышли от него старцами: хоть бери торбы и иди нищенствовать.
Свиклицкий засмеялся мелким чистосердечным смехом. Белые ровные зубы блеснули из-под усов, в веселых глазах не было заметно и следа печали. Он, очевидно, был по натуре не только нетоскливый, но и нежурливый. Да и дело было давнее: Свиклицкий, видно, еще с малых лет свыкся с этим отцовским несчастьем.
Это печальное событие происходило уже в первые годы царствования Александра I, в то время, когда на Правобережной Украине, недавно отобранной у Польши, еще властвовали польские магнаты и имели большие права, не тронутые правлением Александра I, которое таки хорошо благоволило местным польским большим панам, вообще говоря, католикам. Польский магнат Чарторыйский был тогда министром, Фаддей Чацкий управлял школами в Киевщине, на Волыни и Подолье, а Потоцкий управлял школами в Харьковщине. Они тогда имели большую силу и власть и тогда завели на Волыни в Кременце польский лицей, а в Вильно польский университет. Какие еще были православные украинские дидичи и мелкие панки, в то время принимали католическую веру и спольщились. По этой причине и наши белоцерковские мелкие дидичи не смогли и не осмелились начать тяжбу с польным польским гетманом графом Ксаверием Браницким, хотя его жена, племянница известного Потемкина графиня Александра, была православной веры и велела построить большой чудесный собор в Белой Церкви и одарила его дорогими, истинно царскими приношениями, золотой и серебряной церковной посудой и ризами. Она, должно быть, не вмешивалась в хозяйственные дела графа, в имениях которого вокруг было большое чересполосие в полях, которое он взял да и очень просто уничтожил, не считаясь с тем, что страшно обидел украинских мелких дидичей, исконных на Киевщине. Он запанщанил много и мещан, и вольных украинских казаков, из которых в Белой Церкви могло бы возникнуть украинское купечество и лавочничество. Его сын взял даже на панщину сына одного священника, который жил у отца без службы, потому что, наверное, еще не нашел себе службы. Для торговли и лавочного дела он накликал из Польши евреев и построил на плацу огромный "гостиный ряд" с двором внутри и рядами лавок с наружных сторон и внутри, во дворе.
Но мне было не до смеха. Свиклицкий неожиданно будто кинул живой ясный луч солнца в давнюю давность и словно осветил передо мной темные закутки давней истории Украины, Польши, всю историческую неправду. В одно мгновение и светлица с окнами и образами, и сам веселый Свиклицкий с веселым смехом будто исчезли, будто нырнули в темную бездну. А я словно вижу все давние картины грабежа и варварства: будто вижу своими глазами, как большие польские магнаты и наши споляченные украинские магнаты-перевертыши захватывают чужие земли и грунты мелких украинских дидичей и казаков, силой отнимают грунты, леса, сенокосы, левады, а их пускают по миру почти нищими и запанщанивают наш народ, превращают народ в рабочую скотину; вижу, как магнаты устраивают разбойничьи наезды на соседей, тоже дидичей-панов, только меньших, как разрушают их дома и усадьбы, разгоняют и бьют челядь, грабят все добро, а земли забирают себе. Вот мне видится, как чигиринский староста Чаплинский грабит и разоряет хутор Богдана Хмельницкого Суботов, забивает розгами до смерти его сына на майдане...
Я будто услышал давний плач и вопль, увидел те давние слезы, что когда-то лились по тем темным закуткам. А сколько было когда-то пролито таких слез, как пролили эти обездоленные белоцерковские мелкие дидичи! Я будто увидел своими глазами всю ту историческую неправду, те язвы, гнойники и болячки минувших времен, и тяжелые чувства легли на сердце. Эта историческая кривда навела на меня тяжелую задумчивость.
Поднимаю я голову. Моргнул глазами и снова вижу перед собой Свиклицкого, вижу светличку с чистыми белыми стенами и образами, с ситцевыми ясно-розовыми занавесками возле окон. В хатине тихо-тихо, как в усе. Только мухи жужжат и бьются в стекла. Свиклицкий смотрит на меня своими карими глазами, смотрит испытующе, словно спрашивает меня, где летали мои мысли, мои думы. Он будто заразился от меня грустью и задумчивостью, сам стал важнее и перестал шутить и смеяться.
— Что же тогда сделали ваши дидичи? Что тогда делал ваш отец? Неужели так и выпустили из рук свое добро? — спросил я.
— И дидичи ничего не сделали, и отец ничего не сделал. Я тогда был малый, еще меньше этого моего хлопчишки, но хорошо помню то время, как отец вернулся со двора графа домой. Мать стояла возле хаты и, наверное, выглядывала отца, чтобы скорее узнать, зачем брали во двор документы. Отец вошел в ворота с лицом бледным, аж белым как мел, а в глазах у него нависли слезы.
— Вот теперь мы пропащие навеки! — промолвил он матери. — Граф сжег наши документы на поля, левады и грунты и отнял у нас всю нашу дедизну, все наши державы. Теперь и этот огород, и этот садок, и эта левада, и все поле уже не наши, а панские. Нашего здесь только и осталось, что эти хаты да комора, да клуня и поветки. За свои же грунты и левады мы будем платить графу чинш, как платят евреи, мещане и те поляки-шляхтичи, что поставили себе хаты на графской земле в местечке. А полей нам не дадут и за чинш.
Мать подняла руки к Богу и заголосила. Отец уже и не плакал, только ходил, словно неприкаянный, и ломал себе руки, аж пальцы хрустели.
— Так это теперь и огород не наш, и садок не наш? — спросила мать.
— Наш теперь и огород, наша и левада, но не наше поле. Поля не дадут нам и за чинш, — отозвался отец таким чудным голосом, словно он говорил где-то за стеной или под землей, будто его живьем похоронили в яме.
— Побил нас лихой и несчастливый час! Ой, Боже наш милостивый и милосердный! За что же нас так страшно обидели? — заголосила мать и опустилась на призьбу, схватилась ладонями за лицо и так заплакала, так заголосила, как голосят по мертвому. Все лицо ее стало мокрым от слез, словно она тужила над материнской домовиной.
Сбежались близкие соседи, мещане и мещанки, стали гуртом возле хаты и только молча смотрели, как мать убивалась на призьбе. Молодки и сами начали плакать, словно в хате лежал на лаве мертвец, а они сошлись на похороны. Наймичка подала на стол обед, но ни мать, ни отец и за стол не сели, и ложки в кушанье не обмакнули. Не сел и я за стол. Мне и есть перехотелось от тех слез и голосений. У отца и у матери целый день и росинки во рту не было. Отец только все хватал кружку с криничной водой и пил воду. Соседи не отходили от него целый день, сидел ли он в хате или ходил по садку; некоторые и дневали, и ночевали у нас: боялись, чтобы он часом не наложил на себя руки. Какая-то тоска, словно какая-то страшная болезнь, охватила всю нашу усадьбу, да разве только нашу одну?
— Отец мой был еще не старый, был здоровый и плечистый, статный собой. Но с того времени его будто какой-то отравитель напоил каким-то ядом. Через год он уже занедужил и поседел. Черные волосы припали прахом и серебром.
Пока Свиклицкий рассказывал, его дети стояли возле порога и пону