и т. д., и т. п.
И прислушивался. Прислушивался и в трамваях, и на базарах, и на ярмарках, и в поездах, — чему смеются, отчего так весело?.. И записывал.
Почему я обо всём этом пишу?
Мы же с вами беседуем о том, как я начинал свою работу в украинской сатирико-юмористической литературе. Я не могу вам сказать, все ли так начинают и вообще так ли следует начинать.
Я не сомневаюсь в том, что теперь, когда у нас есть институты литературы, институты и факультеты журналистики, нашей молодёжи будет значительно легче начинать, чем было нам.
То, до чего приходилось доходить ощупью, не имея под собой ни малейшей теоретической основы, для наших молодых товарищей будет освещено в вузах.
Будет основа, на которой уже будут вышиваться узоры.
А мы — сами сновали, сами и вышивали.
IV
— Разговоры разговорами, а как же всё-таки пишутся фельетоны? Как?
А давайте я вас спрошу:
— Почему один писатель пишет романы, второй — стихи, третий — драмы, комедии и т. д., и т. п.?
Есть, разумеется, писатели, которые могут и то, и другое, и третье, однако один из жанров у них выходит лучше, чем другой.
Пишет, к примеру, прекрасные лирические песни наш поэт-сатирик Сергей Воскрекасенко, но в своих сатирических стихах он и сильнее, и плодотворнее.
Множество таких примеров можно привести.
Я не говорю, что человек рождается с какими-то там сатирическими или юмористическими "винтиками" в голове, но каждый человек имеет к чему-то определённому большую тягу, большее призвание, чем к другому.
А когда у человека есть тяга или призвание, например, к сатире, к юмору, он ими, — сатирой и юмором, — больше и интересуется, больше изучает классиков сатиры и юмора, народную сатиру и юмор, следит за новыми явлениями в сатирической и юмористической литературе, тем самым удовлетворяя своё к ним призвание, а вместе с тем воспитывает, обогащает, развивает собственные зёрна сатиры и юмора. В конце концов сатира и юмор становятся делом его жизни, его профессией, если речь идёт о литературе.
Разумеется, всё это развивается не само по себе, а в общем процессе развития нашей литературы и вообще нашей культурной жизни.
М. Е. Салтыков-Щедрин писал, как вы знаете:
"Литература знает такие человеческие действия, которые заключают в себе известную долю загадочности и относительно которых публика ещё не выяснила, порочны они или добродетельны. Философы пишут, с целью объяснить эти действия, целые трактаты; романисты берут их за основу многотомных произведений; сатирики делают то же самое, призывая на помощь оружие смеха. Это оружие очень сильно, потому что ничто так не смущает порок, как сознание того, что он уже разоблачён и что по его поводу уже раздался смех" [1].
— Ну, правильно, — вы своё. — И тяга, и призвание к сатире и к юмору у нас есть, и с народной сатирой и юмором мы познакомились, классиков читали, следим за новыми явлениями в сатирической и юмористической литературе и даже, желая работать в литературе, призвали для этого на помощь оружие смеха! Всё сделали! А всё-таки — как писать фельетоны? Как писать юморески?
Я могу вам рассказать, как, насколько мне известно, пишут или писали другие писатели, с трудом могу рассказать на отдельных работах-примерах, как я сам их писал, но как вообще писать, не знаю и посоветовать ничего не могу!
Вы думаете, что я когда-то не интересовался, не допытывался, как писать? Допытывался! Но, к сожалению, никто ничего определённого мне не сказал.
— Как вы пишете? — спрашивал я.
— А так: пишу, да и всё!
Один из известных писателей-сатириконцев (был до революции в Петербурге журнал "Сатирикон") писал, говорят, так: садится за стол, перед ним четыре полосы бумаги, на каждой лежит авторучка, он на одну тему пишет четыре вариации юморески и каждую вариацию отдельной ручкой. Несёт эти четыре вариации в редакцию и читает редактору. Редактор очень часто спрашивал, говорят, писателя:
— А пятой вариации у вас нет?
Я не думаю, чтобы произведение уж очень зависело от авторучки и от бумаги.
Когда-то ко мне зашёл народный художник СССР Анатолий Галактионович Петрицкий. Сидели мы, разговаривали, курили. Анатолий Галактионович оторвал от коробки из-под сигарет крышку, взял наполовину сгоревшую спичку, обмакнул спичку в чернила, сидит и царапает, так себе — между прочим, спичкой по картону. А вышел прекрасный портрет.
Кроме, значит, материала, ещё что-то, очевидно, для художественного произведения нужно.
Как-то летом мы жили с одним нашим талантливым поэтом в живописном селе на Полтавщине, над рекой Сулой. Поэт работал над переводами из Пушкина. А я любовался нашим поэтом. Как поэт работал? Он сразу, что называется, "с маху" с русского языка без единой помарки "переписывал" на украинский язык целые страницы. Один вариант. Потом таким же способом — сразу второй вариант. Читается потом первый вариант, читается второй, из двух делается один. Перевод готов. Да какой перевод! Возможно, поэт потом ещё шлифовал переводы, но этого я уже не видел, я рассказываю о том, чему был свидетелем сам.
Все вы видели рукописи великого Льва Толстого, читали о том, как он работал! Сколько он правил, сколько и им самим, и для него каждое произведение переписывалось. А потом ещё правка в корректуре, корректура корректуры, корректура в гранках.
Разве от этого произведения Л. Н. Толстого были менее художественными? Наоборот! И разве такая кропотливая работа над произведениями умаляет величие Толстого?
Как-то я спросил сына нашего украинского выдающегося новеллиста:
— Если не секрет, расскажите, пожалуйста, как работал ваш отец?
— А почему, — отвечает сын, — это секрет? Никакой не секрет! Каждое утро из отцовского кабинета выгребали кучи изорванной бумаги.
Но ведь удивлялись писателю современники, удивляемся мы, весь мир удивляется: как можно одним словом передать психологическое состояние человека, двумя-тремя словами нарисовать целую картину, а на одной-двух страницах дать социальное положение целого измученного народа!
Каждый делает, в данном случае пишет, как умеет!
V
Труднее и неприятнее всего писать о себе.
Я ещё раз говорю, что не имею ни малейшего намерения давать какие-то определённые рецепты, как писать, да их, этих рецептов, и нет. Я попробую рассказать, например, почему и как я написал свою "Зенитку", потому что из моих произведений её, наверное, знают едва ли не больше всего.
"Зенитка" написана во время Великой Отечественной войны.
Мне хотелось в те тяжёлые, грозные времена написать что-то очень весёлое, такое, чтобы и моя работа поспособствовала тому, чтобы люди и на фронте, и в тылу по-настоящему засмеялись, да не просто засмеялись, а прямо-таки захохотали.
Одновременно чтобы моя юмореска сыграла и определённую, так сказать, мобилизационную, ободряющую роль.
Героями "Зенитки" я выбрал двух дедов: деда Свирида и его кума.
Почему я выбрал дедов?
Чтобы показать, что с врагом воевал весь наш народ, который имел силу держать в руках если не винтовку, то хотя бы вилы. Я сделал старого деда партизаном (а разве таких не было?), а в партизанах даже хилые деды не сидели без дела, а хоть обед ребятам варили да коней пасли.
Почему я привёл пример войны деда Свирида с его бабой Лукеркой? Это — смешно, но у меня была ещё и та мысль, что, мол, не зазнавайтесь, фашисты, своей техникой, своей военной наукой, — хоть какие вы такие муштрованные, такие сильные, такие практикованные в военном деле, — наши деды будут бить вас, имея в руках не усовершенствованные зенитки, а самые обыкновенные вилы-тройчата.
Дедов, что падали с кислицы, я прозвал лётчиками.
Такие контрасты: зенитка и вилы, целая военная муштра с одной стороны и баба Лукерка с другой, таран и юбка и т. д. Да ещё когда старые деды по-своему употребляют в разговорах военные термины (а разве не привились такие термины к нашей речи за время войны?!), — вот и вышло, говорят, очень смешно.
"Зенитку" свою я выдумал. Живого деда Свирида, того, что действует в "Зенитке", на свете не было. Но я уверен, что подобные деды были, потому что, если бы их не было, я погрешил бы против художественной правды, и читатель обязательно где-нибудь, когда-нибудь, — не теперь, так в четверг, — запротестовал бы... Читателя не обманешь! За десять лет жизни "Зенитки" я ни одного протеста не слышал.
Я рассказал о том, почему я написал "Зенитку".
Как я её написал?
Это уже дело более сложное. С "Зениткой" я "мучился" довольно долго. Было много сомнений, немало опасений! А не обидятся ли наши солдаты, наши офицеры, что я их титаническую, героическую, смертельную борьбу на войне сравниваю с "войной" деда Свирида и бабы Лукерки? Хоть я имел в виду фашистскую армию, но вдруг кому-нибудь придёт в голову, что я — страшно подумать! — недооцениваю трудностей борьбы.
Не обидятся ли наши бесстрашные соколы-лётчики, что самое смертельное в их руках оружие — таран — я свожу к тарану дедом бабьей юбки?
Ещё только собираясь писать, я советовался с некоторыми товарищами и с первыми моими читателями: не может ли такое случиться?..
А кто наверняка мог сказать, случится или не случится?
Решил писать!
Сам себе подумал: всё дело в тоне, в подходе, в определённых пределах.
Взял да и написал.
Технически как я её написал, спрашиваете?
Я её не написал, а рассказал. Было это в Рязанской области, где моя семья жила в эвакуации. Я приехал к ней. В хате было холодновато, был февраль. Ночью не спалось, а больше хукалось. Хукал я, хукал, никакого тепла не надышал. Хукнешь, а оно пар клубом выдыхается. Разбудил я жену.
— Ты не замёрзла?
— Замёрзла!
— Слушай, я тебе кое-что расскажу.
— Перед рассветом? Может, это у тебя от холода?
— Слушай, может, теплее будет.
И начал: "Сидит дед Свирид на колодках, сидит и стружит верболозину..." И так до конца.
Жена начала смеяться. Потеплело.
А утром встал, нагрел возле чайника пальцы, попросил у хозяйской дочки-школьницы четыре листочка из ученической тетради бумаги "в клеточку", взял карандаш, потому что чернила замёрзли, сел да и записал "Зенитку".
Так родилась "Зенитка"...
"Зенитка" — это юмореска, написанная не на фактическом материале, это, так сказать, чистейшее авторское создание, домысел.
Давайте попробуем поговорить о фельетоне, или усмешке, как о результате определённого жизненного явления, факта. Есть у меня усмешка (или пусть будет фельетон), которая называется: "В ночь под Новый год". Материалом для этой усмешки послужил тот жизненный факт, что во многих наших колхозах председатели колхозов, чтобы пристроить на лёгкую работу своих родственников, кумовьёв, сватов и т. д., — назначают их сторожами.
В одном колхозе было выявлено по штату целых восемнадцать сторожей.