Бедные, несчастные люди: вырвут маленькое дитя из сельской почвы и пересадят на другую. Понемногу, понемногу оно там корни пускает. Садовники его обрежут и заставят расти так, как им кажется, что красиво, и выходит калека, уродец — ветвями вниз! Вот и мы: все уродцы! От мужиков отстали, к панам не пристали!...
Карпо. То ещё не беда, что к панам не пристали, а беда, что от села, да от людей своих, да от земли отстали!... Несчастная земля, горька твоя доля! Бегут от тебя образованные, на твоих достатках выращенные дети и бросают село во тьме... Хоть тут задушитесь — им дела нет. Они нам чужие, а мы им. Забрали всё, что можно, у земли, выжали гречкосея и бросили! Ни врача, ни учёного хозяина, ни доброго адвоката — никого нет в селе! Только выучился: прощай, отцовская стреха, прощай, село, навеки!
Иван. Выходит: и не учить — плохо, и учить — плохо?...
Карпо. Нет, надо учить, только не так.
Иван. А как по-твоему?
Карпо. Чего ты от меня захотел, есть умнее — пусть они придумают.
Иван. Вряд ли! Вот и я: уродец, калека, и живу у тебя на шее! Ты не сердись на меня, что ничего не делаю, — я скоро возьмусь за дело.
Карпо. Отдыхай, отдыхай! Думаешь, я не понимаю, что ты устал и телом, и душой? Понимаю! Я рад, что ты вернулся в добром здравии, потому что, признаться тебе, очень боялся, чтобы ты не попал в дисциплинарный батальон.
Иван. Ха, ха, ха! А что ты думаешь?... Дети вообще не понимают, что они делают и чего хотят. Часто это бывают оригинальные натуры, они не помещаются на том прокрустовом ложе, на которое их кладут, ну и пропадают... Хорошо, что я в своё время понял, что мне надо обрезать своё сердце — и вдруг переменился!...
Карпо. Слава Богу!
Иван. А всё же стою на распутье, и каким путём идти — не знаю.
Входит Демид.
ЯВА VII.
Те же и Демид.
Карпо. Демид! Здравствуйте!— (Целуются.) Очень рад вас видеть.
Демид. Как поживаете?
Карпо. Спасибо! Живём среди натуры, кажется — натурально! Каждый день видим, как мир благословляется, как солнышко восходит, целый день работаем и, уставшие, вместе с солнцем отдыхаем.
Демид. Радостно и мило так жить. (Узнаёт Ивана.) Иван?
Иван. Писарь корпусного штаба в запасе.
Обнимаются.
Демид, смотрит на Ивана. — Ой, как же ты переменился! Едва узнал, больше догадался!... И взгляд не тот, невесёлый... Что же делаешь, давно вернулся?
Иван. Четыре месяца как вернулся, и всё это время лежу да думаю: что делать? А ты учительствуешь?
Карпо. А как же, выпускает неграмотных грамотеев в свет.
Демид. Ну, уж и неграмотных.
Карпо. Сам, брат, учился в сельской школе, на экзамене читал, ничего не понимая:
"На бєрєґу пустынных волн, стоял он дум вєлікіх полн!" [2] А через два года сделался неграмотным!... Нечего читать, а самое худшее — не понимаешь того, что читаешь... Ну и бросил, ну и забыл.
Демид. Однако у вас вон чудесная библиотека, а поговоришь с вами, так думаешь, что вы высшую школу окончили.
Карпо. Это уж как братья начали учиться в гимназии, так и я с их помощью начал заново учиться, и вот за пятнадцать лет мало-помалу сделался грамотным!... Постойте, как же это? Вы же мне говорили, что поедете на учительские курсы.
Демид. Я и приехал на курсы.
Карпо. Где же тут курсы?
Демид. У вас. Я приехал поучиться.
Иван. Разве и ты уже грамоту забыл?
Демид. Ха, ха, ха! Приехал поучиться хлебопашеству.
Карпо. Шутите?
Демид. Нет. Искренно говорю. Додумался до одной идеи... Видите, учительствовать в сельской школе и не работать возле земли — прямо-таки грех! Подумайте: я ежегодно пять месяцев ничего не делаю в школе. На каникулах учителя, большей частью, становятся актёрами и играют преплохо любительские спектакли, а я хочу завести маленькое образцовое хозяйство на трёх десятинах и думаю потом, когда моё хозяйство пойдёт хорошо, подать в земство проект, чтобы при каждой школе было такое хозяйство, где бы дети видели, как надо землю обрабатывать, чтобы не драли её, как дерут родители, без системы.
Карпо. Чудесно! Дело! Хорошее дело! Идея золотая! Только вам надо будет самому всякую работу делать, потому что на маленьком хозяйстве нельзя наёмных держать.
Демид. А, конечно! Конечно, самому, для того и приехал, чтобы работать.
Карпо. А на какой срок?
Демид. Думаю, что до Семёна все работы пройдут перед глазами и закончатся.
Карпо. Верно. Очень рад, очень рад такого работника иметь. Так я вам заплачу в срок до Семёна по восемь карбованцев в месяц, на моих харчах.
Демид. Что?
Карпо. Мало? Такая цена — больше не дам!
Демид. Я не понимаю, за что вы хотите мне платить как сроковому?
Карпо. Чтобы работа была настоящая и чтобы вы были настоящим работником — иначе ничего не выйдет! При этом только условии вы научитесь и увидите: можно ли так сделать, как вам теперь кажется, или это только те благие желания, которыми вымощен ад.
Демид. Ну, знаете... Я, ей-Богу, не знаю, что сказать! Это... это... Вы будто хотите посмеяться, стать поперёк дороги...
Карпо. Упаси Бог! Скажите мне честно: вы хотите работать или так, только развлекаться вволю?...
Демид. Работать!...
Карпо. Ну, а за работу платят! Какой же вы будете работник и какое у вас будет образцовое хозяйство, если вы будете работать вволю — это будет химера, а не труд! А вот если я вам заплачу, и вы возьмёте на себя обязанность настоящего работника, то это приучит вас к рабочей дисциплине, и после срока у вас перед глазами будет ясная тропинка: вы не будете себя обманывать, а наверняка будете знать, куда приведут вас ваши хорошие желания...
Иван. Правда! Дело! В каждом слове житейская правда: привыкнуть к рабочей дисциплине! Это не слова, тут сразу увидишь, годишься ли ты на дело... Рабочая дисциплина... Важная вещь! Куда бы молодой человек свою дорогу ни направил — везде рабочая дисциплина поможет стать на твёрдые ноги! Рабочая дисциплина!... Это слово сразу перевернуло меня... Я нанимаюсь к тебе в срок до Семёна. Принимаешь?
Карпо. С радостью!
Иван. Ставь могорич!
Карпо, смеётся. — За обедом выпьем: и по случаю приезда братьев, и могорич.
Иван. Фу! Словно мешок песка долго лежал на плечах и вдруг сдвинулся — так легко стало! Рабочая дисциплина — чудесное слово! За что ни возьмись, без этой дисциплины ничего не сделаешь! Ну, теперь и я человек — хоть и сроковой!
Демид. Ну, раз так, так — так! Пусть будет по-вашему: становлюсь и я в срок!
Иван. Только не корми баландой, а то бунт подыму.
Карпо и все смеются. Входит Евдокия, а потом Василина.
ЯВА VIII.
Те же, Евдокия и Василина.
Евдокия. А, Демид Семёнович! Я вас в окно узнала! Чего же это вы так долго к нам не заглядывали.
Демид. Некогда было.
Иван. Зато теперь нанялся к Карпо в срок до Семёна.
Евдокия. Что?
Иван. И я сроковой!
Евдокия. Да отстаньте, что вы мелете. (Входит Василина.) Видишь? Я же говорила, что это Демид Семёнович приехал!
Демид. Доброго здоровья! (Челомкаются.) Окончили? (Василина кивает головой.) Поздравляю! Так что теперь — учительницей?
Иван. В сроковые лучше!
Василина. Ещё не знаю. А сестра ваша, Маня, что делает? На курсах?
Демид. Нет, замуж вышла.
Иван. Натуральные женские курсы! — Карпо смеётся.
Василина. Когда, за кого?
Демид. После паски обвенчалась с учителем, Александром Кручковским.
Василина. А курсы? Она же в прошлом году собиралась ехать на курсы?
Иван. Девушка тогда оканчивает все курсы, когда выходит замуж!
Василина. Да отстань, вот ещё отец болтун!
Демид. И вправду, знаете, хоть до курсов, хоть после курсов, а всё равно придётся замуж выйти, если посватается мужчина достойный, да ещё и сердцу придётся. Так чего же откладывать?
Иван. В квадрате натурально! И птицы ранней весной паруются.
Василина. А почему же ты не паришься?
Иван. Я ещё ни человек, ни птица! А сроковой!
Василина. А, ну тебя! Простите, мне некогда, братьев ждём, надо маме помогать.
Вышла.
Евдокия. И я принаряжусь, потому что, видно, скоро приедут.
Вышла.
Карпо. А, любопытные женщины! Бросили всё и прибежали посмотреть: Демид ли, или кто другой приехал.
Иван. А может, его тут ждали?
Демид. О! Если бы так! Я бы был очень рад!
Карпо. Ну, господа мои работники, хоть сегодня и воскресенье, а пока приедут гости, мне надо заглянуть по хозяйству!
Демид. Пойдём и мы с вами!
Иван. Слушай! Я начну свой срок со вторника, а то приедут братья, хочется поболтать.
Карпо, смеётся. — Ну, ну! А страшно? — Смеётся.
Демид. А что вы думаете? Сразу будут смеяться ваши работники.
Карпо. С настоящей работы не смеются!
Вышли.
ЯВА IX.
Выходит Евдокия из боковых дверей с красивым платком в руках и начинает перед зеркалом повязываться.
Евдокия. Василина фыркает на Демида! Врёт! Как увидела его в окно, так и вспыхнула, как калина... Разбери этих девушек. Хорошо бы, чтобы она за него вышла замуж... А то учиться! Нам своих детей надо учить... Бедный Карпо уже утомился, всё на братьев да на сестру тратит.
Вбегает Василина.
Василина. Ой, сестра, беда!
Евдокия, тревожно. — Боже мой, что там случилось?
Василина. Печерицы подгорели!
Евдокия. Вот тебе! Бедная мама! Они так хотели угодить Михаилу, из последних сил добыли печериц, и на тебе — сгорели! А кто же был у печи?
Василина. Я.
Входит Татьяна.
ЯВА X.
Евдокия, Василина и Татьяна
Татьяна, к Василине. А! а! Вы тут, убежали? Нашкодила и убежала!
Василина, бросается на шею и не даёт говорить. — Мамочка, голубочка... Я завтра сама побегу на выгон, насобираю печериц, Михаил зажарит по-учёному, и я научусь.
Татьяна. Ну, довольно уже. Пусти! Чепец собьёшь с головы. (Поправляет чепец.) И тебе не стыдно: училась, училась, восемь лет училась, а печериц жарить не умеешь! Михаил мужчина и всё умеет, а как расскажет про какое вкусное блюдо, так аж есть захочется, так красиво.
Василина, естественно смеясь. — Мамочка! Михаил, наверно, в университете научился вкусно есть и хорошо печерицы жарить, а я же ещё на курсах не была.
Татьяна, добродушно. — Ну, счастье твоё, что ты недавно приехала домой, а то я бы тебе печериц дала!
Василина. Ха, ха, ха! Разве бы вы меня били?
Татьяна. А то же!
Василина. Нет, мамочка! Никогда не поверю, вы такие добренькие, да чтобы били свою единственную дочку!
Татьяна, к Евдокии. — Взяла да поставила печерицы без масла и без сметаны на огонь, а сама села за книжку. Я масло била в сенях, а Домаха пошла за водой. Слышу: воняет горелыми печерицами. Вбегаю — сгорели! Ни испечь, ни сварить, ни прясть, ни ткать... Что же ты умеешь?
Василина. Я умею, мамочка, мороженое делать. Татьяна смеётся добродушно. Сладкое, сладкое! Вот купите форму — я вам сделаю...