А тут ночь тёмная такая, что только наугад угадываешь дорогу. Наконец всё же, благодарить бога, вышли без приключения из той грязи и выбрались в редкий бор. Я слез с коня и от радости аж землю поцеловал. О запорожцах не думаю – уже и всё равно. Ведь молод был, молодой, шаткий — некому было укрепить... Вот скоро уже дошли и до того пасечника, что древки для копий строгает. Окружили его и взяли в свои руки. А он только посмотрел, подняв вверх брови, да сказал: "Вот же вражьи ляхи всё-таки пронюхали!" — а потом снова насупился да и стал равнодушным: знает уже, что если не сегодня, так завтра смерть. Да такой же старый и седой был пасечник, что никто его не бил и не бранил. Посадили его на воз, ещё и сена подстелили — да и поехали к Мазепиной Могиле.
Переночевав в небольшом сельце, утром согнали мужиков из околиц с вилами да с топорами. Было их душ, пожалуй, с тысячу. Двинулись дальше и ночью пришли к какому-то урочищу. Там, видно, когда-то был лагерь, потому что много леса вырублено и остались рвы да валы. Посоветовал тут один казак переждать, пока на небе месяц зайдёт. А небо было чистое, как платок, и всё искрилось звёздами. Да князь боялся, чтобы гайдамаки тем временем не проведали.
— Не бойтесь, — говорит, — никто сюда не придёт, потому что говорят, будто это место заклятое: здесь, говорят, по ночам ведьмы да упыри свои штуки выделывают; оттого оно и зовётся: Слобода Куцего Чёрта.
Вот, как переждали часа три, начали исчезать с неба звёзды, а на небе показались красные пятна от костров, что горели в гайдамацком лагере. Двинулись мы тихо и, придя к самым греблям, расставили перед каждой греблей по шесть пушек и рвы перед пушками выкопали, а вокруг пушек стала пехота. Крестьян с топорами расставили кругом под соснами и приказали, как только по одному разу грянут пушки, чтобы рубили сосны. А остальную пехоту расставили с ружьями вдоль болота, чтобы стрелять, если кто выскочит из леса. Начало уже сереть. Сердешные гуляки спят себе, и не снится им, что уже пойманы в ловушку.
Аж вот сразу с самой большой гребли шесть пушек — торох! — а со второй вскоре — гу-гу! — а с третьей снова — гу-у! Затрещали и загудели по лесу сосны; а тут разом застучала тысяча топоров по дереву. Ой не весело же было сечевым молодцам просыпаться под такой гул и треск! Затихли пушки, дав по два раза огня; перестали бить и топоры. Я взял морскую трубу и закричал: "Сдавайтесь на панскую милость, потому что окружены кольцом".
Ни одного ответа. Тихо; только дым клубится над болотами, поднимаясь вверх. Аж вот на гребле затопотали кони и крик: "Гони, лови! Стой, Кирилл!" — и пока пехота выстрелила, уже летит бесом что-то на коне и пролетает между пушками. Тогда только узнали Ласуна. Гайдамацкая погоня повернула назад, потому что жарко встретила их пехота из самопалов; человек с десяток покатилось из сёдел.
Вот и день рассвёл. Окликнул я их трижды, чтобы сдавались. Аж на третий раз крикнули из леса, крепко браня и нас, и наших отцов. Снова загрохотали пушки, затрещал лес, застучали топоры. Часа за три сделали вокруг болота засеки, а соснами завалили вокруг гайдамацкий лагерь и многих передавили на погибель. Пробовали сердеги отстреливаться, повылезав на сосны, а наша пехота себе брала их на прицел. Да болото было очень широкое, потому немного они нам вредили.
Так и целый день прошёл. Стук, да гром, да пыль над лесом. А как стемнело, посоветовал Ласун тайно сделать на греблях завалы из веток, пней, камней и хвороста, чтобы конница через них не могла перебраться, потому что наверняка знал: гайдамаки пойдут напролом. Пригодился нам его совет, потому что и вправду Чертоус, разделив свою ватагу на три кучки, задумал ударить сразу по трём греблям и прочистить себе дорогу.
Караулили мы всю ночь с оружием, прислушивались ко всякому шелесту. Как вдруг в полночь затопотали кони, сначала глухо, а дальше всё слышнее, когда гайдамаки стали подходить к гребле, а наконец загудела гребля от копыт, и гайдамаки закричали: "Ну-ка, братцы: либо добыть, либо дома не быть!" — и пустились наперегонки. Мы дали им приблизиться, чтобы затянуть всех на греблю, а потом — гу! — заревели пушки. Вот тогда уже сделалось настоящее пекло. Что ни минута, то и грохнут пушки, если не с того, так с этого боку. А раненые кричат, кони ржут да бьются среди заваленных ветвей, дерево всюду трещит и падает, а по бору рокот так и стелется. А ночь была тёмная-тёмная! Только раз за разом сияет красный огонь из пушек: вспыхнет, осветит вокруг людей, коней, блестящую сбрую и рыжий дым облаками сверху, да снова и погаснет, только ревёт и стонет кругом во тьме. Настоящее было пекло. Всю ночь стреляли пушкари, словно с завязанными глазами; только слышали, что на гребле всё ворочается и кипит, как в котле. А как рассвело, тогда только увидели, какая беда случилась с гайдамаками. Думали пробиться, несчастные, через греблю, да, забившись в завалы, погибли там, как пчёлы в бочке под пасечной палкой... Как пчёлы карабкаются, тонут и вязнут в густой патоке, когда вывернет пасечнику в бочку тяжёлые и полные соты; так они, бедняги, вязли между ветвями и тонули в болоте. Лежало их много. Аж жалко было смотреть! Народ весь здоровый да статный, и кони добрые; да всё же израненные картечью и окровавленные. Лежат, бедняги, повыворачивавшись, густо, как снопы на хорошей ниве. Как молотильщики, встав с утра, станут в два ряда на длинном току и бьют дубовыми цепами сноп за снопом, пока всё не станет соломой, так и их разбило картечью, разорвало чугунными ядрами на куски и перемешало с поломанными ветвями и колодами. На большой гребле, в завале, нашли и самого Чертоуса. Навзничь лежал сердешный головой на стволе срубленного дерева, раскинув руки крестом, а усы, будто две чёрные гадюки, растянулись по срубу, все в крови да и засохли. Картечь ударила беднягу прямо в грудь и вышла в спину, распоров пышный кармазин. Кровь из раны потекла и по всему жупану, и по золотому поясу, залила и дорогого белого коня, что лежал под ним убитый. Саблю при Чертоусе и оружие нашли пречудесные, но никто не захотел их носить, потому что Чертоус был, говорят, колдун, и всё то заговорено чарами. Один князь Любомирский не боялся никаких чар и взял себе ту саблю и оружие. Раненых душ тридцать забрали и повезли в Попонное на казнь, добычу поделили между войском, а тела четвертовали и расставили на столбах по сёлам и шляхам. Только от этого люди ещё больше набирались гайдамацкого духа: как покажутся, бывало, где сечевые гости, — они их прячут по пасекам, дают им убежище, а кому нет жизни от экономов да панских надсмотрщиков, те и сами с гайдамаками панские дома разоряли. Только мы, надворные, бывало, по панскому приказу ходим на гайдамак. Казалось: будто добро творим, а на самом деле мы помогали взнуздывать наших братьев.
1 гайдамаки — (от турецкого haydamak — бродник, кочевник, разбойник) — самоназвание народных повстанцев против польского гнёта на правобережной Украине в конце XVIII-го — начале XIX-го в., распространившееся на Киевщине, Брацлавщине и Волыни.
2 корогва — солдаты, служащие под корогвой — знаменем (от тюркского хоруг — стяг, знамя).
3 чинш — (от польского czynsz) — налог.
4 Гетманщина, или Войско Запорожское — украинское казацкое государство в 17-18 столетии на территории Надднепрянщины, Северщины, Полесья и Восточного Подолья. Ведёт своё начало от крупнейшего казацкого восстания в Речи Посполитой 1648 года — Хмельнитчины. Главой государства выступал выборный гетман. От этого и пошло название.
5 кармазин — старинное дорогое тёмно-красное сукно.
6 жупан – тёплая верхняя мужская суконная одежда из дорогих тканей, отделанная мехом и серебряной тесьмой.