(Воспоминания старого деда)
Версия адаптирована Олегом Подцерковным, Одесса, 2014.
Эге, добродий! Сидим вот мы с вами на пасеке — ни о чём и думки не имеем!.. Божья пчела гудит, кругом гречиха белеет... А когда-то гудели вокруг меня не такие пчёлы: казаки гудели, хлопцы, да ещё не гетманцы — сама сечевая воля, добродий... Поел я всякого хлеба: помогал и панам пановать, помогал потом и гайдамакам-братчикам1. Ге! Уже не будет того, что было, а было же оно для чего-то. Потому-то, нечего греха таить, признаюсь вам, добродий, каким я был когда-то дурным... на свою родную братию в бой вставал! Истинно!..
Родился я на Подолье, — то моя родная Украина, а эта уже мне на старости чужая сторона родной стала, — закинула судьба, куда захотела. Родился же я в краях князя Любомирского, если слыхали, под Попонным. Старосветский город, добродий. Захватили когда-то его казаки и окропили всю землю кровью еврейской, — вот какой город Полонное! Ну, родившись в подданстве, должен был тем рабом и ходить. Взяли меня ещё малым хлопцем в замок, к панам, приставили меня к коням, к казацкому стану, а дальше и в надворные казаки записали, потому что росту я был хорошего, таких в надворные хоругви2 и подбирали. Похвалялся я казацким оружием перед хлеборобами, и мысли у меня не было, против кого оно приготовлено... Не скоро мне глаза открылись, а всё же, хвалить бога, открылись. Никто меня не убеждал: вот так и так оно было, вот так оно есть, вот такое будет; сам я душой почувствовал, что оно и как оно, и к чему оно... да не так-то быстро достиг самой сути дна. Глубокое дно и мутное! Слышал ещё с малых лет — гайдамаки да гайдамаки, будто сказать — неверные лентяи. Паны на них как на волков охотятся; крестьяне их пугаются, а еврей аж плюнет, как услышит. То бывало, что и сам сердишься, если кто гайдамакой обзовёт. Какой я гайдамака?.. А гайдамаки не из кого другого и рождались, как из таких же, как я, панских подданных. Кто-то не угодит шляхте при облаве, или при застолье, или при выполнении поручений чего-то не сообразит — бежит от кнутов. Другого не взлюбят панские подхалимы, — от них убегает. А кто-то не захочет по наймам шататься или в панском дворе вечным печником пропадать, — и этот, надумавшись, махнёт на Сечь обходными путями.
А там только и ждут божьего лета, чтобы наведаться в гости к вельможному панству. Знаете, вся та Украина, начиная от Днепра, аж далеко под Збараж, под Замостье, всё то было когда-то казацкое. Купили всю ту землю казаки у ляхов, не за деньги купили, а, говорят, заплатили самой чистой казацкой кровью. А ляхи-то, мол, люди лукавые — условий не сдержали, себе снова всю Украину аж по самый Днепр заграбастали. Так казаки и говорят: "Ну, коли так, панове, то уже вы тут хозяйничайте с евреями, а нам в Сечь платите чинш3".
Вот и бывало, ходят из Сечи казаки за чиншем. Этим казакам именно такие и нужны были, что все входы и выходы по панским краям знают, все тропы и окольные пути по Украине знают. Пригреет весеннее солнышко, шелестнёт молодым листом дерево, — поднимутся роем хлопцы, у кого одежда уже насквозь светится — пора менять на дорогие сукна!.. Вот соберётся их вместе несколько десятков или и сотен, выберут себе вожака, такого характерника, которого разве что серебряная пуля возьмёт, за которым казаки и в огонь, и в воду... гайда на Украину!
В Гетманщину4 они не ходили, потому что там паны свои, — хоть кое-кто и поотдавал чёрту душу, но всё же с евреями не братались. Ходят, бывало, если не над Днепром, то над Богом-рекой, да и до Случи добираются за своим сечевым чиншем. Где лес в долине глухой да глубокий, что только зверь да птица его знают, где хуторок или пасека стоит на отшибе, они там днюют, а ночью как вырвутся — волками по полю рыщут.
Польшей вся та Украина звалась, потому что поляки ею правят. И стояла та Польша, как горох при дороге: только ленивый и не трогай. Раздал король все сёла своим панам: пользуйтесь ими да сами берегите же своё добро, чтобы мне войском из-за той Украины не тревожиться. А у короля и у самого гуляет ветер в кармане, потому что тогда век был такой для королей и панов, что у всех карманы продрались. Ну, паны же пользоваться землями сумели, а чтобы толком войско снарядить для украинского похода... эге! Это у них последнее было дело. По списку было много паничей, что только величались ротмистрами да поручиками, а как до нужды, то не так-то густо оказывалось их при полках. Носились они по панским дворам, к панночкам ухаживали или с собаками наперегонки бегали. Отбивались же от татар или сечевых гостей сами надворные панские хоругви — из нашего же брата, из подданства.
Вот и бывало, как наедут сечевые гости, то похозяйничают у панов да евреев, как у себя дома, навьючат всяким добром толпу коней да и гайда назад! Покажутся и исчезнут так быстро, будто во сне приснились; только и останется знак, что у ляхов да евреев сундуки пустые, да ещё разве у кое-кого души в теле нет. Вот такие-то они были!
Редко, редко когда удавалось польским солдатам застать их именно за тем хозяйничаньем, разве изменой. А то бывало, прибежит хоругвь гусар или рейтар на слух, что гайдамаки обирают хозяйства, да только посчитает следы от подков на дороге, да с тем и вернётся. А если и застанут, то и им, сердешным, хорошо, бывало, достанется. Довелось и мне раза два быть в том деле, потому что я — себе на беду — служил в надворных, помогал панам пановать. Вот однажды стояли мы целой хоругвью в Попонном замке; князя Любомирского замок был. Жили тогда паны Любомирские, как короли, даром что Хмельницкий их немного потрепал и ворота к чёртовой матери вынес, как бахнул из пушки-сироты. Вот мы там и сторожим без определённой цели, а больше для панской уверенности. Аж вот однажды, только что взялись за ложки, летит гонец. Конь под ним аж шатается, ноздри раздуло, как рожок. Сразу его, как был в грязи и в пыли, поставили перед князем.
— Что такое?
— Гайдамаки на Подолье. Просит подольский князь подмоги, потому что сами ничего не сделают.
— А много же их?
— Больше сотни всадников.
— Хорошо, завтра сам с войском выступлю.
Сразу дали гонцу другого коня и отправили назад. Заворушился весь замок: самопалы перечищают, сёдла снаряжают, вьюки, патронташи пакуют. Назавтра, чуть свет, заиграли в трубы, выступили из замка. Пехоту и пушки везли подводами. На третий день после того стали возле Ялтушкова: там гайдамаки засели в роще. Вот мы стали рядами. Пан князь приехал, посмотрел.
— Ну, теперь отдыхайте и будьте готовы к ночи. Надо хорошо стеречь, а то выскочат из рук, как мыло в воду.
Вот, отдохнув, как настал вечер, сторожим мы. Кругом рощи поставлено несколько тысяч мужиков с цепами, а некоторые и с ружьями, а за ними, отступив шагов сто или и больше, стало войско: то, что пришло с самим князем, своим ходом, да наше; а было всех тысячи две: и гусары, и панцирники, и пехота — чего там только не было! И все на горстку тех голодранцев!
Сидим, костры всюду разложили, переговариваемся кое о чём тихо, потому что приказано было от старшин, чтобы, боже сохрани, никакого шума, а чтобы всё хорошо слышали. Я тогда ещё был молодой, не знал ещё, что это за гайдамаки, то дивно мне стало, что такое войско на них собрано. Вот и спрашиваю у одного старого гусара, у которого усы росли-росли да аж за уши закрутились:
— Что это, дядька, — говорю, — за диво такое эти гайдамаки, что вот на них все хоругви стянулись?
— Эге, — говорит, — а ты, хлопец, ещё не знаешь, что это за зверюги? Если бы у каждого из нас было по десять рук, то и тогда на них мало, потому что эти гультяи обороняются как бешеные. Знают, что им уже помилования не будет, потому и кидаются на людей, как ироды, и иной раз пробьются сквозь целый полк; не то что сами убегут, да ещё и добычу унесут. Вот завтра увидишь, какие они с виду. Это у нас так снарядились, потому что из Сечи вернулись в одних сальных сорочках да в телячьих шароварах.
— А какой же, — говорю, — вожак теперь их водит?
Говорит:
— Иван Чуприна. Пятнадцатый раз уже выходит он на добычу, много раз пробивался сквозь наших солдат; да уж теперь, кажется, зададим мы ему перцу.
Так прошла и ночь. Стало на зарю заниматься. Вдруг по ту сторону леса, где стояла пехота, самопалы — пук! пук! — сперва редко, а дальше раз за разом. А тут из пушки — гу! — пошёл грохот по лесу. Деревья трещат и падают. Крик, гам! Пушки ревут, а дым по утренней росе так и растекается. Наши сразу на коней, а крестьяне, испугавшись, наутёк. А мы только что двинулись их перехватывать, аж тут из леса душ сорок гайдамак, все в кармазине5 да атласах, такие гетманы выскочили, что аж глазами на них не взглянешь; и коней за собой навьюченных с двадцать ведут. Выскочили да как ударят сразу на четыре волошские хоругви, что стояли спереди, так их и разорвали надвое. Это как видишь порой: молния с грома упадёт на дуб или на густую да старую сосну и как разорвёт её сверху донизу, то одни ветви на эту сторону, а другие на ту сторону тяжело упадут и затрещат; вот так те гайдамаки развалили большую кучу волохов, а сами, как весной огонь по сухому камышу, так и понеслись по полю, аж поле закрасили. А волохи как сунулись на компутовых, а тут ещё и крестьяне побежали, кто куда видел, то всё так смешалось, как каша, что уж чёрт бы и нашёл свой ряд: вертишься кругом, как коза в стаде, да и только! После уже некоторые опомнились и побежали за ними, да по пустому следу — как тупицы. Гайдамаки уже за селом, а село за ними до неба пылает...
А тем, что были на другом конце леса, выпала иная доля. Ещё, говорят, с вечера вожак Иван Чуприна, греясь у костра, увидел, что все вши с сорочки собрались ему к вороту, да и говорит:
— Вот теперь же, панове, будет нам беда с вражьими ляхами: видите, как все вши подобрались мне к вороту!
Тут уже гайдамаки, услышав это, повесили носы и решили себе, что всё пропало. Только запорожец не так пропадает, как простой человек. У них волчья натура: умеет хорошо жить, умеет же и умереть, не скуля напрасно.
Атаман и говорит:
— Разделимся же, панове, на три отряда, то кому-нибудь и поможет господь выскочить из западни, а вместе — все пропадём. Ждите, — говорит, — моего сигнала из пистоля. А как услышите сигнал, сразу два раза из ружей по ляхам гряньте, да и с богом напролом!..
Вот, как стало заниматься на зарю, он и полез на четвереньках к краю леса, чтобы посмотреть, что ляхи делают. А за ним поползло на четвереньках с десяток молодцов. И зацепился один, ползя, ружьём за веточку.