Ну, просто и сок тот какой-то будто горький, будто весь он не из радостного пота крестьянского трудового, а будто на него упала самая горькая капля, горькая-горькая и тяжелая, что от задыхающегося крестьянского сердца на черную пашню катится…
И задумалась рожь…
А потом тяжело вздохнула да и говорит:
— Еще ж и на попа наливаться надо, и на дьяка, и на пономаря, и на преподобных, и на богоносных, и на равноапостольных, и на великомучеников. Вот народ! Живыми были — ели, а в мощи попревращались — еще больше едят!
Да покачала рожь печально колосом, да сама себе:
— Наливайся, наливайся! И на попа наливайся! Может же, когда-нибудь хоть не я, так внуки мои не будут наливаться…
Наливается рожь… На всех наливается.
* * *
И озимая пшеница наливается. Наливается и стонет…
Застонет зеленым колосом и валится, под коленце подкошенная.
Беленький червячок свалил ее.
Упадет пшеница, уткнется колосом во влажную землю и рыдает: — Принцессу, — плачет, — Гессенскую Алису с мужем Николаем II, с детьми, с камергерами, с флигель-адъютантами, с генералитетом, с правительствующим сенатом победили, а гессенской мухи не победят. Хозяева! Счастье, — говорит, — твое, хозяин мой милый, что стебель у меня не такой, как у будяка. Подняла бы я тогда рубаху да по тому месту, которое чешешь: раз! раз! Не засоряй поля! Перепаши стерню глубоко! Вылущи стерню! Делай всё вовремя! Не знаешь сам, что делать, — агронома спроси! На опытной станции узнай! Да колючим его стеблем, стеблем!
И плачет озимая пшеница…
А гречихи цветут, да пахнут, да пчелками звенят:
— На гречневую кашу прём, на гречневую кашу прём! Дзень! Дзень!
А яровая пшеница тяжело:
— А я на книши! А я на книши!
А ячмень длинный ус выпустил, голову склонил да ко мне:
— А иди сюда померь… До ржи ли не доровнялся?
— Доровнялся. Так ведь из тебя же яшники! Куда же ты лезешь? А он усом:
— Шшш!
Мол, прочь! Яшники тоже неплохо, когда с салом или со сметаной. А от меня и свинья как свинья, и корова как корова…
— Правильно! Расти!
Возвращался я домой, так они все — и рожь, и пшеница, и ячмень, и гречка, и просо — как гаркнут:
— Уродили! Уродили! Уродили!
— Ну и хорошо, говорю, сделали, что уродили!
— Мы, — говорят, — уродили вот. Так теперь сила всякого люда к селу "лицом повернется"… Передай, пожалуйста, там, где следует, чтобы лица подходящие поворачивались… Пусть там "Сельский хозяин", Хлебопродукт, Госбанк, Украинбанк… Чтобы поменьше тех хапуг, что на базарах да на ярмарках с воза мешки тянут. А как поедут те, кому следует ехать, то чтобы на ссыпных пунктах до двенадцати спали, а потом чтобы чай пили и чтобы хозяина нашего за квитанциями до полудня гоняли, а мы чтобы на возу лежали…
— Передам!
А солнце греет… А ветерок веет…
Вот только васильков во ржи немного… Для тех, что в беленьких платьях, на поле неинтересно: одна рожь. Пусть не едут…
И ВУЦИК, И СОВНАРКОМ, И ГОСПЛАН, И УЭР, И… И…
Одним словом, сельский Совет, а чаще всего просто себе "спадком".
Над ним, над учреждением тем, красная вывеска, с серпом и молотом, а само оно — небольшой, крытый железом дом, а вокруг него деревья… Это парк… И не простой парк, а княжеский, и дом не простой, а княжеский…
А теперь сельский Совет…
Бывает…
При Советской власти, как тот говорил, всякое бывает…
Вон в той комнате, где председатель правит, может, когда-то "действительный тайный" сидел, а теперь председатель сидит, и совсем не "тайный", а видать его со всех сторон…
А если налево, где, рассказывают, ее сиятельство будуарились, — там крестьяне книжки читают и на княжеском рояле бренчат, потому что там изба-читальня…
Когда-то там княжата плодились, а теперь там сознательность "плодится"…
Бывает…
Князья Ширинские-Шахматовы селом этим когда-то владели… А теперь оно наше… И парк наш, и за парком наше, и перед парком наше, и туда наше…
Когда-то было:
— Чья земля?
— Калитчина.
А теперь:
— Чья земля?
— Наша… Бывает…
Так и этим селом, что на горе за парком, и самим парком, и теми полями, что за селом тот парк украшают, — всем этим крестьянским добром тот самый сельсовет правит…
Четыре тысячи пятьсот человек населения под этим сельсоветом…
Сидит в нем председатель, сидит в нем секретарь… Сидят уже, когда солнце только из-за горизонта высовывается, и сидят еще, когда солнце уже за горизонт прячется… Сидят и пишут… Пишут и говорят…
Тут нет с 10-й до 4-й, тут до десяти и после четырех… Тут нет "без доклада не входить", а тут только скрип:
— Здравствуйте!
— А посмотри, сколько там ты мне продналога нацокал? Посмотри…
— А скажи мне, как оно там с тем лужком, что за Хоминой пшеницей уголком пошел?
Скажи…
— А может бы, это ты нас повенчал сегодня? Венчай…
— Дед сегодня приставился… Хорони…
— А мне бог дочку вчера послал! Крести…
И за попа, и за дьяка, и за диакона…
Всё это в этом доме небольшом, крытом железом.
Сколько в столице есть наркоматов?
Сколько в столице есть комиссий?
Сколько в столице есть комитетов?
Все они, пошли им боже здоровья, управляют…
Все они пишут так:
— Всем губ…
В губах бумажки те по соответствующим отделам… Отдел тот чирк-чирк:
— Всем окр…
В окрах все бумажки по соответствующим отделам… Окры те:
— Всем рай…
В райях все они по соответствующим отделам… Райи те:
— Всем сель…
И вот тут эта туча из всех отделов высыпается перед председателем или перед секретарем вот такой кучей…
И сидит председатель в небольшом доме перед небольшим столиком и смотрит на ту кучу писаной бумаги…
Он и Наркомпрос, он и Наркомзем, он и Наркомздрав, он и Наркомвнудел, он и Наркомюст, он и УЭР, он и Госплан, он и ЦСУ, он и ТАПУК, он и Доброхим, он и МОПР, он и ДОБРОБУТ, он и трест, и синдикат, и Наркомфин, и ВУЦИК…
Ему и косить, ему и полоть, ему и на пар пахать, ему и на зябь пахать…
И всё ему "под личную ответственность" и "немедленно"…
Ей-богу, по тридцать пять отдельных бумажек сельсовет в день получает…
А ведь еще и всей неграмотности не ликвидировали…
Вот запишем, как ликвидируем!
"ОВЦЕВОДСТВО"
"ОВЦЕВОДСТВО" — это значит выращивать овец… А овца, как вы знаете, животное очень полезное, потому что дает молоко, дает шерсть, дает овечьи шкуры, дает баранину, дает ягнят, а ягнята дают смушки, жареного ягненка и шашлык…
Пользы от овец немало, а выращивать их дело для хозяйства прибыльное.
И выращивают хозяева овец… Выращивать овец дело не мудреное.
Пасти их легко, и стричь их не тяжело, и зимой их кормить не великое дело, потому что ест овца самое грубое сено, и трет овца и бурьян, и солому…
И с шерстью мороки немного: постриги, помой, помыкай, попряди, потки… И всё…
А с "бараниной" да с "жареным барашком" — не работа, а игрушка: бери и ешь…
Стало быть, выходит, что овцеводство дело не тяжелое и не хитромудрое…
Одна только в овцеводстве есть штука, что до того морочит голову, до того мучит овчара, что:
— Или зарежь, или умру! Да ей же богу, вот тут лягу и умру! Штука эта — баран.
Нужен он на каких-нибудь два-три дня для твоего десятка овечек, а держи его целый год!
Не будешь держать — ягнят не будет…
Будешь держать — корми его, ирода, целый год…
Да это еще ничего — корми! Нет, ты уследи за ним, чтобы он на дурняк чужих овец не повалял!
Вот в чем заковыка!
Ты же держишь барана, а пятьдесят хозяев не держит, на твоего надеются… Пойдешь к ним:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте!
— Баран там мой в отаре ходит… Так надо это, чтобы по-хорошему… Ягнята же и у вас будут, а кормить мне одному! По тридцать копеек от овцы — тогда пусть ходит…
— Та… И за что там по тридцать копеек?
— Как за что? За ягнят!
— Будут и так!
— Так знайте, что не будет ягнят!
— Та…
Вот тут и начинается…
— "Воспрепятствовать!"…
* * *
— Шей, жена, барану фартук!
— Не хотят платить?! Что оно и за народ такой… И шьется на барана фартук…
Идет баран утром в отару, как "чистая горничная". С фартуком…
Дуля у вас будет, а не ягнята!
* * *
Приходит баран домой.
Тяжело баран дышит, лоб у него мокрый, рога набекрень, фартук на боку, ноги волочатся… Уконтентовался!
— Привяжи и не пускай! Не пускай, пусть в хлеву стоит! Привязали барана…
— Пойди положи барану сена!
А на площади как раз овца мекнула.
Баран "прыжки в высоту"! На приз! Ясли по хлеву, как авто ездят!
Хозяйка с сеном, а он ее:
— Бац!
Летит из хлева хозяйка, а за ней сено, за сеном баран, за бараном ясли…
— Отвяжи, потому что убьет!
Цюк топором по налыгачу, и баран, как "Горе-Прочь"[1], через плетни, через огороды — на площадь! Ммме!
Или зарежь, или умру!.. Ей же богу, умру!
* * *
Так вот, самое тяжелое в овцеводстве дело — держать барана и не пустить к чужим овцам! А остальное — мелочи.
"МОЛОЧНОЕ ДЕЛО" (Идиллия)
"Тихонький вечер на землю спускается…" Это каждый день… Такая уж у того тихонького вечера обязанность…
Коровки домой идут, головами покачивают, хвостами помахивают…
Телятки за коровками бегут, помукивают…
Пастушки за коровками идут, ругаются…
Во дворе Маринка Ваську укачивает, приговаривая:
— Цыц, Василек, цыц! Мама корову подоят, моньки дадут! Цыц, Василек, цыц! Да замолчи, кость тебе в горло!
Отец с луга пришли, на завалинке сидят, цигарку из "Товарищ, строй воздушный флот!" крутят… Курочки на огороде тыквы выгребают… "Тихонький вечер на землю спускается…"
Мама сейчас корову доить будут…
— Миню, миню, миню! Стой, гнедая, стой! Тррр! Стой! Да стой, чтоб ты у черта в столбах стала! Филипп, да иди подержи, пока выдою!
— Тррр! (Это Филипп).
Мама сели, за дойку схватились — дерг!
— Высосало! Ой, спасайте! Опять высосало! А чтоб же твоего сукиного сына путь погиб! Гони! Фили-ипп! Высосало! Гони, а то теленок пропадет!
— Да чтоб оно тебе сдохло! Сама гони!
— Гони! Гони теленка, а я того сучьего сына гонять буду! Куда же ты смотрел, чтоб тебе повылазило?1 Скажи, а?!
— Да, ей-богу, не высосало, я же смотрел! Это оно само высосалось!
— Рыбу тебе удить, сучий ты сын?! Я тебя поужу! Я тебя поужу! Куда же это ты убегаешь?!
— Ей-богу, не высасывало!
— Придешь, шкуру спущу!..
"Тихонький вечер на землю спускается…" Папа теленка на корде гоняют:
— Брыськи! Брыськи! Брыськи!
— Гони, Филипп, а то пропал теленок!
— Да гоню!
— Филипп!
— А?
— Гонишь?
— Гоню!
— Высосало?
— Да чтоб оно ему сдохло!
— Да ты сам бы сейчас выпил кувшинов с три, чтобы не зря бегать!
— Иди к черту!
— А я тебе говорил: вымажь дойки кизяком — не высосало бы!
— А я тебе говорила: сделай из гвоздиков намордник — не высосало бы!
А аист стоит на одной ноге на хате, смотрит на хозяев, смеется и думает: "Если бы это вымазать хозяина кизяками, а хозяйке ремешок с гвоздиками прицепить, — молоко было бы!"
"Тихонький вечер на землю спускается…"
Высосало!
КОСОВИЦА
Когда трава вянет…
Тогда она сереет и желтеет, и стебель ее морщинами берется, и нет в ней жизни, той жизни, что и из стебля, и из зеленого листа силой звенит…
Тогда клонит трава голову и ждет…
Она, наверное, знает, что придут белые штаны и белая рубаха, что будет звякать от мантачки коса, что из той дырки, что под брылем, выскочит:
— Господи, благослови!
И острая сталь в стебель впьется… А трава ляжет на бок в покосы и засохнет.