Пошел огонь по всему телу, разлился по всем жилам. Выпускает она ведра и падает на траву.
— Ой, Боже мой, спасите меня, кто в Бога верует! — закричала Марина, проснувшись. — Ой, печет меня возле сердца! Спаси меня, Василь! Ой, матушка, голубочка, Ганна, Василь! Ой, горю я в огне, гасите меня!
Марина покатилась по земле и вытянулась. Шутят москали, что Марина и во сне поминала какого-то Василя, а шинкарь, чтобы избавиться от хлопот, выволок Марину за ноги и бросил на улицу.
Взошло и поднялось высоко солнце на небе. Как муравьи, зашевелились на улицах люди; бегут на базар мещанки с корзинами, по мостовой грохочут извозчики. Под шинком лежит, ничего не слышит Марина. Если бы родная мать встала из домовины, и та не узнала бы той Марины, веселой, шутливой, быстрой, как ветер, что цвела на все Момоты. Лежит Марина, как калина, стоптанная у дороги, как степной цветок, скошенный на палящем солнце. Спит она вечным сном; не видит, как светит солнце на небе, не слышит городского гомона, шума. Скинули Марину на возок, и никто не знает, где ее могила; ни одна слеза не окропила ее.
Шли горожане — шутили, шли жиды — плевали, шли москали — смеялись. Какая-то пани пролетела на двух конях, как на двух змеюках, уселась одна-одинешенька на целый воз. Отвернула она и закрыла свое лицо.
Прошел слух в Момоты, что Марина умерла. Перекрестились и прочитали за упокой души "Отче наш" даже Маринины враги. "Не убежала, — говорят, — таки от своего лиха, и не загуляла, и не запела, и не затанцевала его даже в Киеве".
Конец