"Ой боже мой! Что же это за диво! Кто-то по нашему чердаку на лошадях ездит! И как это он туда забрался с лошадьми да с возом? Ой! ещё потолок обвалится да и убьёт меня!" — мелькнула у меня мысль.
Но тут я как вскочу с постели на ноги, да... и прыгать-то было некуда. Уже немного рассвело, и ко мне вернулась память. В одно мгновение я вспомнил, что я под мостом и как я туда залез. Только никак не мог понять, что теперь на дворе: вечер ли, утро ли, или только светает. "А может, я тут и заночевал под мостом... лежал и спал здесь ночью?" — мелькнула у меня мысль. И почему-то мне сразу стало страшно и мостика, и той ночи. Почему-то вспомнилась мне та гадюка, которую я видел у берега. Показалось мне, что вот-вот гадюки вылезут из норы, обовьются вокруг рук, вокруг ног, вокруг шеи да и задушат меня, а жабы наскочат да и покроют меня всего. Как дуну я из-под моста, да скорее на бугорок, да на дорогу. Смотрю — по дороге идёт человек и приближается к мосту. Как увидел меня человек да как крикнет: "Дух святой при нас! Ой, чёрт!" — да как припустит назад! Аж пыль за ним поднялась. Бежит и крестится, а я за ним бегу да кричу! Мужик бежит да и сам кричит тому человеку, который только что переехал через мост: "Постой! Подожди! Дух святой с нами! Чёрт из-под мостика!"
Мужик остановил лошадей. Я бегу да кричу: "Постойте, дяденька, дяденька, дяденька!" А мужик говорит: "Эге! нечистая сила, ещё и дяденькой зовёт. Какой я тебе дяденька? Не дай бог и убереги от такого племянничка!"
Вскочил мужик в воз, аж ноги задрал в нём от испуга. Кнут свистнул. Воз покатился, а я остался один посреди дороги. Иду дорогой за возом да плачу. Зашёл я уже далеконько, потому что меня будто память отшибло; но слёзы перестали литься. Я остановился да и оглядываюсь, куда это я зашёл. Дорога повилась далеко-далеко между рожью, а дальше поднялась на гору да и спряталась в лесу. Глянул я на ту гору да и догадался, что иду не в село, а ухожу от села. Я оглянулся назад и посмотрел на село. Село мне показалось будто не наше: как-то вытянулось полосой внизу вдоль речки до самого леска. Церкви нигде не видно, и экономии не видно. Село совсем будто не наше, потому что с этой стороны я никогда и не видел нашего села, а если, может, и видел, то не приглядывался. Смотрю я, от дороги поворачивает между рожью утоптанная тропинка прямо к хатам. Я свернул на ту тропинку да и будто нырнул в рожь.
Иду я этой тропинкой, как в лесу. Мне ничего не видно, только небо синеет надо мною. Тут гляжу — навстречу мне идёт молодица. Увидела меня да как крикнет: "Ой боже мой! Дух святой с нами!" Повернулась она назад да как дунет! Только рожь за ней следом зашелестела. Она бежит, а я и сам бегу за нею, рад, что встретил живого человека. "Тётенька! тётенька! тётка!" — кричу я молодице, а она бежит и не оглядывается. Что это такое со мной сделалось, что люди меня пугаются и ужасаются, убегают от меня! Переночевал под мостом да будто и сам чёртом стал, коли от меня люди открещиваются.
Вышел я из ржи, перебежал через дорогу да и пошёл улицей по селу. Смотрю я, молодица вбежала во двор да и шмыгнула в сени, ещё и дверь за собой прикрыла. Я и сам пошёл к тому двору. Тут как выскочат из двора две собаки! залаяли да так и кинулись ко мне. Я машу руками, а они, проклятые, вот-вот схватят меня за руки. Я с перепугу взобрался на плетень, сижу да и души в себе не чую. А собаки так и прыгают на плетень, но до меня не достают. На моё счастье, отворились сенные двери, и оттуда вышла старенькая бабушка, а через порог выглянула и молодица с испугом.
— А кто ты такой? — спрашивает меня бабушка.
— Я Василь, — говорю я бабке, — обороните меня от собак.
— Чей же ты, мальчик? — опять спрашивает бабка, а сама как бы и с места не сдвинулась.
— Я экономов, я Василь, — говорю я да плачу. Бабушка взяла дубину, что-то пошептала, перекрестилась да и прогнала собак и сняла меня с плетня.
— Ой боже мой, как оно меня напугало! — отозвалась молодица. — А я думала, что это русалка бродит, гуляя во ржи, да за мною гонится.
— Чего же это ты аж сюда забрёл да дразнишь собак на рассвете? — спрашивает меня бабка.
— Да я ночевал под мостом, — отзываюсь я бабке.
— Под мостом? Вот диво. А чего же ты туда залез? — спрашивает бабка.
Я рассказал бабке про свою беду. Она взяла меня за руку да и отвела домой. Когда пришли мы домой, уже солнышко выкатилось из-за ив.
Только что мы вошли во двор, откуда ни возьмись мама на крыльце, подбежала ко мне и с плачем бросилась ко мне да и обняла меня. Я боюсь, аж трясусь, жду взбучки, а мама плачет. "Что это за диво ещё такое со мной приключается?" — думаю я.
— Где ты, Ганна, его нашла? — спрашивала мать у бабки.
— Прибрёл панич к нашему двору уже при свете, а наша молодица увидела его во ржи да и убежала от него: дура думала, что это русалка гуляет во ржи. Видно, играл вчера вечером во ржи да и переночевал там, — говорит бабка.
— А мы тут целую ночь не спали, — рассказывала мама бабке со слезами на глазах, — разослали работников и работниц искать его. Пан с фонарём обошёл весь выгон, осмотрел все рвы, обошёл кустарник. Мы уже думали, не утонул ли он часом, купаясь с мальчишками, и вот с рассветом послали с волоком людей, чтобы зашли в тех местах, где они купаются, да хоть вытащили его из воды. А я всю ночь глаз не сомкнула и ни на волос не спала из-за этого ветрогона.
Я слушаю, что мать рассказывает бабке, да и понял, сколько хлопот и горя я наделал матери и отцу. Мне стало как-то неловко. Я не знал, куда и глаза деть, да всё смотрел себе на ноги, вымазанные грязью. Поблагодарила мама бабку, пошла в пекарню, вынесла хлеб и дала бабке, а меня всё за руку держит и за собой водит. Поглядываю я на заплаканное мамино лицо: и жалко мне её, и всё-таки я жду от мамы взбучки да думаю: "Слёзы слезами, а взбучка всё-таки будет".
Повела меня мама в комнаты. Папа ещё не выходил из своей комнаты. Я стою, а у меня аж ноги дрожат. Мне казалось, что папа вот-вот вынесет мне с полкулька взбучек на завтрак. Вот и папа вышел. У меня и в душе похолодело. Однако папа взбучки мне на завтрак не вынес; вышел весёленький и только говорит:
— А где это ты, бродяга, шатался всю ночь, что и дома не ночевал? Где ты ночевал?
— Под мостом, — насилу нашлось у меня силы отозваться.
— Под мостом! — аж крикнула мать, а за нею и работница, и обе они перекрестились. Отец расхохотался на всю комнату.
— Чего же ты туда залез? — спросила у меня мать.
— Гулял, да и зашёл под мостик, да сделал плотинку на течении, — говорю я.
— Да там же черти сидят ночью под мостом, не при хате будь помянуты, — отозвалась работница.
— Там же гадюки да жабы! И как это они тебя не покусали? — сказала мама, сокрушаясь.
Чертей я тогда ещё не боялся, хоть и слышал про них: я тогда думал, что черти — это что-то вроде чёрных жуков с рогами, которые душат цыплят за шейку. Я сам не раз обламывал рога тем жукам, так что они мне были не страшны; но как сказала мама про гадюк, я аж побледнел от испуга. Посадили меня за стол, дали завтрак, а мне всё мерещится, что под столом ползают гадюки да уже и по ногам моим ползут.
Побранил меня отец за завтраком, посмеялся надо мной да и запретил мне купаться в речке с пастушками и гулять на выгоне. Мне было очень неловко. Я чувствовал, что сделал какую-то вину, наделал хлопот маме и папе. После завтрака я выскочил во двор, сел на крыльце, а у меня всё как-то тяжело было на душе. Но налетели к крыльцу голуби клевать просо. Я побежал в конюшню, заглянул в кошель, смотрю — голуби нанесли яиц. Я так обрадовался, что тотчас забыл и про мостик, и про собак, и про гадюк, как всякое горе забывается на свете.