Разговор будет о делах очень серьезных, поэтому давайте сразу договоримся о терминологии. Значит, так:
Щ у к а — это щука-рыба женского рода.
Щ у п а к — это щука-рыба мужского рода.
Щ у ч а т а, щ у п а ч а т а, щ у п а ч к и, щ у п е л я т а — это так себе — мелочь.
...Спор бушевал страшный, чуть не до драки: кто большую поймал щуку.
Гордей Иванович, знаменитый спиннингист, обхлеставший своим спиннингом Десну, Днепр и все прочие озера от Чернигова до Днепропетровска, захлебываясь, рассказывал, что где-то возле Бужина он вытащил на спиннинг щуку весом 21 килограмм 310 граммов, что вся она была в иле, как в пакле, и что, распоров, он выбросил у нее изнутри двухкилограммового судака, а зубы у щуки были по сантиметру длиной, и что он из зуба сделал себе шило и тем шилом до сих пор прокалывает подметки!
Дед Круча слушал Гордея Ивановича, презрительно попыхивая люлькой, и когда Гордей Иванович, заканчивая рассказ, вздохнул: "Вот такая была щука!" — дед Круча резко пыхнул люлькой, вынул люльку изо рта, сплюнул и произнес:
— Щупеля!
Гордей Иванович подскочил, хотел что-то крикнуть, но у него вышло только:
— Т-т-т-т-т!..
Он закашлялся, сел, ударил об землю рукой, захлебнулся, долго отдувался, схватил баклажку, глотнул воды, еще хотел что-то сказать, да дед Круча перебил его сердито:
— Ты песню знаешь?
— Какую песню?
— Что атаман Иван Сирко пел?
— А мало разве Иван Сирко песен пел?
— Да я про щуку спрашиваю. Песню про щуку? Ту:
Да щука-рыба в море
Гуляет по воле...
А мне, молодому,
Нет счастья-доли...
— Слышал такую песню? — пристал дед Круча.
— Ну, слышал!
— Так ее атаман Иван Сирко пел! Давние дела! Так вот ту щуку, которую Сирко видел, я поймал! Три пуда с фунтом! А ты мне — двадцать одно кило. Щупачонок твоя щука против моей! О!
— Да откуда вы, дед, знаете, что это та самая щука?
— Да ты не перебаранчай! Ты слушай!
Мы сидели на берегу Подстепного лимана, под развесистой вербой, и такая та верба старая-старая, что аж треснула от старости и на три ствола разделилась, стволы те в разные стороны раскорячились и образовали уже не дупло в вербе, а какое-то межстволье, где не то что сесть, а и лечь можно. Дед Круча уверяет, что той вербе: "Лет с тыща, а может, и меньше".
— Сирко Иван, дед, под этой вербой, часом, не ужинал?
— Сирко? Что Сирко?! Сирко — это было позавчера, а ты скажи, не сидел ли под этой вербой князь Святослав, когда плыл Днепром-Славутичем печенегам бубен выбивать! Ты об этом подумай, а не о Сирко, об Иване! О!
— Да вы, дед, и такого можете наговорить, что под этой вербой великий князь Киевский Олег целовался с византийской княжной Анной, после того как он "княжну поя, отиде в волости своя".
— А почему нет? — озверел дед Круча. — Почему, я спрашиваю, не поцеловаться под такой вербой?! Да под таким небесным шатром, звездами выгантованным, да еще под тихий плеск источника зеркального? А ты бы разве не поцеловался?!
А оно и правда: глубокое-глубокое темно-синее, аж черное, небо над нами, а звезд тех, звезд, — да такие те звезды чистые, такие сияющие, — будто кто-то их нарочно на эту ночь начистил тертым с сыровцом кирпичом...
От Подстепного лимана до самой раскоряченной вербы-великана протянулась протока с прозрачной водой. К этой протоке прижалась бескрайняя херсонская степь, прилегла и целые столетия из той протоки, горячая, воду дудлит и никак напиться не может... А вода там свежая-свежая да прозрачная, потому что из-под вербы и дальше за вербой в ту протоку бьет родниковая вода, веками бьет вода из многих источников, зимой даже не замерзая... А на той стороне протоки верболоз с камышом над водой наклонились.
В протоке рыба играет: окуни да щуки. А мелочи той, малька, — табуны тучами гуляют!
Протока эта за расщепленной вербой поворачивает налево и между вербами берегами идет налево в Фролов лиман, а направо — в Казначейский.
Почему Фролов, почему Казначейский? Почему такие названия удивительные?
Тут монастырь был... И все эти необъятные угодья, луга, лиманы, озера — всё это было монастырское, и был монах Фрол — вот его именем лиман назван, а монастырский казначей оставил название для другого лимана.
А в лиманах — рыба и раки: караси, как ваганки, а лини, как подсвинки, окуни, как постолы, а щука — как лодки-долбленки.
Часто-густо слышен тут над протокой отчаянный мальчишеский крик:
— Смотри-смотри-смотри! Вон! Вон-вон-вон, поплыл! Окунь! Пусть меня бог убьет, как постол! Протоками лиманы соединяются с речкой Конкой, которая от Днепра течет рядом с речкой Кринкой под селом Кринками аж туда, к селу Казачьи Лагеря, а там уже снова соединяется с Днепром...
За селом Кринками из Конки вправо вытекает небольшая, густо-прегусто вербами закудрявленная речушка Басанка, которая почтительно прижимается к могучему Днепру, а из Басанки небольшой ерик идет в Дедов лиман, а вокруг Дедова лимана поразлегались лиманы Малая Злодеевка, Большая Злодеевка, Круглик, Шия...
...Посреди Дедова лимана был когда-то небольшой островок, густющим-прегустющим камышом заросший. А на том островке росли три куста калины. Давно это было. Еще до царицы Екатерины. Жил в те времена где-то аж под Херсоном дед Ступа. Жил он с бабой Килиной, а детей им господь не дал. Баба Килина была очень лютая, такая лютая да проклятая, что поймала когда-то у себя во дворе татарина и повернула ему голову глазами назад:
— Чтобы вперед басурман больше никогда не смотрел! Дед Ступа как раз ятери на озере трусил. Потрясши ятери, дед пришел домой, увидел того татарина, что назад смотрел, перекрестился, проговорил, дрожа:
— И мне такое будет!
Да огородами, огородами, огородами на луга да к Днепру... Да как пошел вдоль Днепра против воды, так и дошел аж до нынешнего Дедова лимана. Смотрит — островок. Он переплыл речку Басанку, где бродом, где вплавь — на островок. Выкопал между тремя калиновыми кустами землянку да и поселился на том островке. Убежал, выходит, от бабы.
Да вы думаете, не нашла его баба? Нашла! Перебралась баба Килина на островок загонять деда домой.
— Доколе ты меня мучить будешь? — бросился к бабе дед.
Баба Килина деда по темени палкой! Дед — без памяти!
Баба на него — ведро воды! Дед вскочил и бежать! А в голове еще у деда как следует не прояснилось, — он в воду. А там — омут! Утонул дед — только пузырьки на том месте пошли.
С того времени и называют этот лиман Дедовым лиманом.
Давно это было. Уже и островка того нет — в воду осел, а еще и до сих пор на том месте, где нырнул дед Ступа, если посмотреть, пузырьки со дна поднимаются...
— Ну, а с бабой Килиной что?
— А что с такими бабами, как баба Килина, бывает? В ведьмы подалась! Долгонько на метле там возле Херсона кружила, коров высасывала, а потом в Киев на Лысую гору подалась. За главную ведьму, говорят, на Лысой горе правила. Вот, бывало, как справляется на Лысой горе ведьминский шабаш, так часто-густо слышался самый сильный голос, — резко так запоет, запоет, запоет, а потом и выведет, будто бугай с поросенком, — то баба Килина! А вот лет десять тому приезжал к нам из Херсона лектор, так говорил, что ведьмы уже и на Лысой горе уничтожены, уже теперь там одни предрассудки остались! А что оно за штука эти предрассудки, я вам уже и не скажу! Говорил тут один, возле церкви, когда я в великий пост говел, что это будто антирелигиозная пропаганда! Могло быть!
Это так про Дедов лиман дед Кирюха из Маячки рассказывает.
— Да что вы его слушаете? — попыхивает люлькой дед Круча. — Несет черт-те что! И кто бы это ему поверил, что баба деда утопила?! Да не родилась еще и никогда на свете не родится такая баба, чтобы меня утопила! Моя покойница тоже когда-то за качалку схватилась! Так я ей показал качалки! Если бы она сапог не спрятала да на печь меня не загнала, — я бы ее прикончил! И не квакнула бы! А так своей смертью умерла! Видали мы таких баб!
— А где же, дед, Сиркова Иванова щука, на три пуда с фунтом? — спросил у деда Кручи Гордей Иванович.
Дед Круча посмотрел на небо, зевнул, перекрестив рот:
— Побелел, смотрите вон, уже Млечный Путь! И Волосожар совсем вон куда откатился! Давайте подремлем! Вот-вот уже и свет благословляться будет! Ложитесь! Завтра про щуку расскажу.
* * *
...Дед Круча набил люльку, притоптал табак в люльке ногтем большого пальца, зашморгнул кисет, спрятал кисет в карман, взял из костра уголек, положил в люльку, раскурил люльку, пыхнул раз пять, вынул люльку изо рта, сплюнул и начал:
— Было это... Да еще мой дед покойный, царство им небесное, живы были. Чтобы не соврать, было это как раз тогда, когда вышло замирение с Гапонией (Японию дед Круча упорно называл Гапонией, а японцев — гапонцами). Начали у нас тогда, помню, панские экономии палить. То там в степи пан горит, то там... Да и у нас была панская экономия... Я родом не здешний, я оттуда, аж из-за Чаплинки, туда ближе к Таврии... Мне уже тогда на призыв повернуло. Вот дед и говорят:
"Что же это такое на свете делается?! Везде паны горят, а наш что: у бога теленка съел, что ли?"
Посмотрели дед на меня, а я на деда, а потом дед и говорят бабе:
"Ты, Федоська, хлеба нам в торбу положи, хлебины две, да луковиц с десяток, соли, пойдем мы с Ванькой (меня Иваном зовут) сеткой перепелов ловить".
"А зачем же вам аж две хлебины?" — спрашивает баба.
"Да мы не скоро вернемся! Наловим перепелов — да, может, аж в Олешки на базар понесем, в Олешках, говорят, немцы за перепелов хорошие деньги дают!"
Дед говорят, а сами и не улыбнутся, а я сразу догадался, что не перепелами тут пахнет.
Одним словом, чтобы долго не говорить, сгорела той ночью нашего пана экономия, а мы с дедом оказались аж в Основе, работали на виноградниках, а потом в эти места прибились и тут уже и отаборились.
Отец мой с братьями да с сестрами на Дальний Восток подались, где-то аж на Амуре оказались, а я с дедом остался. Когда всё немного утихло, переехала к нам и баба, и жили уже мы тутечки, тут я и женился, тут сначала бабу мы похоронили, а потом и деда...
Замолчал дед и задумался, задумался...
Покатилась с неба звезда, заревел бугай в Казначейском лимане, ударила под кугой щука.
— Вишь, бьет! Вишь, как бьет! — мотнул бородой дед.
— А когда же уже про щуку, дед? Про Сиркову? — Гордей Иванович к деду.
— А ты не перебаранчай! — сердито огрызнулся дед. — Ты слушай!
Тихо, тихо стало вокруг. Такая настала тишина, что не слышно было даже плеска родникового ручья, не шуршали камыши, не выбрасывалась рыба.