Вот скоро уже дошли и до того пасечника, что строгал ратовища. Обскочили его кругом и взяли в свои руки. А он только посмотрел, подняв вверх брови, да сказал: "Вот же вражьи ляхи-таки пронюхали!" — а потом снова насупился да и безразлично: знает уже, что если не сегодня, так завтра смерть. Да такой же старый и седой был пасечник, что никто его не бил и не бранил. Посадили его на воз, ещё и сена подостлали — да и поехали к Мазепиной Могиле.
Переночевав в небольшом сельце, утром согнали мужиков из околиц с ралами да с топорами. Было их душ, пожалуй, с тысячу. Двинулись дальше и ночью пришли к какому-то урочищу. Там, видно, когда-то был табор, потому что лес на несколько гонов вырублен и остались рвы да валы. Посоветовал тут один казак переждать, пока на небе зайдут Козары. А небо было чистое, как платок, и всё искрилось звёздами. Да князь боялся, чтобы гайдамаки тем временем не проведали.
— Не бойтесь, — говорит, — никто сюда не придёт, потому что говорят, будто это место заклятое: здесь, говорят, по ночам ведьмы да упыри свои штуки выделывают; оттого оно и зовётся: Слобода Куцего Чёрта.
Вот, как переждали часа три, начали исчезать с неба звёзды, а на небе показались красные пятна от костров, что горели в гайдамацком таборе. Двинулись мы тихо и, придя к самым греблям, расставили перед каждой греблей по шесть пушек и рвы перед пушками выкопали, а вокруг пушек стала пехота. Крестьян с топорами расставили кругом под соснами, и как только по одному разу грянут пушки, сразу чтобы рубили сосны. А остальную пехоту расставили с ружьями вдоль болота, чтобы стрелять, если кто выткнется из леса. Начало уже сереть. Сердешные гуляки спят себе, и не снится им, что уже пойманы в матню.
Аж вот сразу с самой большой гребли шесть пушек — торох! — а со второй в ответ — гу-гу! — а с третьей снова — гу-у! Затрещали и загудели по лесу сосны; а тут разом застучала тысяча топоров по дереву. Ой не весело же было сечевым молодцам просыпаться под такой гул и треск! Утихли пушки, дав по два раза огня; перестали и топоры. Я взял морскую трубу и закричал: "Сдавайтесь на панскую милость, потому что окружены кругом".
Ни одного ответа. Тихо; только дым курится над болотами, поднимаясь вверх. Аж вот на гребле затопотали кони и крик: "Гони, лови! Постой, Кирилл!" — и пока пехота выстрелила, уже летит бесом что-то на коне и прямо между пушками. Тогда только узнали Ласуна. Гайдамацкая погоня завернула назад, потому что жарко повеяло от пехоты из самопалов; человек с десяток покатилось с сёдел.
Вот и день рассвёл. Окликнул я их трижды, чтобы сдавались. Аж на третий раз крикнули из леса, хорошо угощая и нас, и наших отцов. Снова загрохотали пушки, затрещал лес, застучали топоры. Часа за три сделали кругом болота засеки, а соснами завалили кругом гайдамацкий табор и самих множество передавили. Пробовали сердеги отстреливаться, повылезав на сосны, а наша пехота себе брала их на прицел. Да болото было очень широкое, так немного они нам вредили.
Так и целый день прошёл. Стук, да гром, да пыль над лесом. А как стемнело, посоветовал Ласун тайно сделать на греблях завалы из веток, пней, камней и хвороста, чтобы конно через них нельзя было перебраться, потому что наверняка знал, что гайдамаки пойдут напролом. Хорошим показался нам его совет, потому что и вправду Чертоус, разделив свою ватагу на три кучки, задумал ударить разом по трём греблям и прочистить себе дорогу.
Караулили мы всю ночь под оружием, прислушивались ко всякому шелесту. Как вдруг в полночь затопотали кони: сперва глухо, а дальше всё слышнее, как стали подходить к гребле, а наконец загудела гребля от копыт, а гайдамаки закричали: "Ну-ка, братцы: либо добыть, либо дома не быть!" — и пустились наперегонки. Дали им приблизиться, чтобы стянуть всех на греблю, а потом — гу! — заревели пушки. Вот тогда уже сделалось настоящее пекло. Что ни минута, то и грохнут пушки, не с того, так с этого боку. А раненые кричат, кони ржут да бьются между наваленными ветвями, дерево всюду трещит и падает, а по бору гул так и разносится. А ночь же тёмная-тёмная! Только раз за разом сияет красный огонь из пушек: вспыхнет, покажет кругом людей, коней, блестящую сбрую и рыжий дым облаками сверху, да снова и погаснет, только ревёт и стонет кругом во тьме. Настоящее было пекло. Всю ночь стреляли пушкари, словно с завязанными глазами; только слышали, что на гребле всё ворочается и кипит, как в котле. А как рассвело, тогда только увидели, какая беда случилась с гайдамаками. Думали пробиться, сиромахи, через греблю, да, забившись в завалы, пропали там, как пчёлы в бочке под пасечной дубиной... Как пчёлы карабкаются, тонут и вязнут в густой патоке, когда вывернет пасечнику бочку тяжёлую да полную; так они, сердеги, вязли между ветвями и тонули в болотах. Лежало их много. Аж жалко было смотреть! Народ всё здоровый да рослый, и кони добрые; да всё же то разорванное картечью и окровавленное. Лежат, бедняги, повыворачивавшись, густо, как снопы на хорошей ниве. Как молотильщики, встав с утра, станут в два ряда на длинном току и бьют дубовыми цепами сноп за снопом, пока весь не разлетится соломой, так и их разбило картечью, разодрало чугунными ядрами на куски и перемешало с поломанными ветками и колодами. На большой гребле, в завале, нашли и самого Чертоуса на колоде. Навзничь лежал сердешный головой на колоде, раскинув крестом руки, а усы, будто две чёрные гадины, растянулись по колоде, все в крови да и засохли. Картечь ударила сиромаху прямо в грудь и вышла в спину, распоров пышный кармазин. Кровь из раны потекла и по всему жупану, и по золотому поясу, залила и дорогого белого коня, что лежал под ним убитый. Саблю при Чертоусе и оружие нашли пречудесные, да вот беда: никто не захотел их носить, потому что Чертоус был, говорят, колдун, и всё то заговорено чарами. Один князь Любомирский не боялся никаких чар и взял себе ту саблю и оружие. Раненых душ тридцать забрали и повезли в Полонное на казнь, добычу поделили между войском, а тела четвертовали и выставляли на кольях по сёлам и шляхам. Только оттого люди ещё больше набирались гайдамацкого духа: как покажутся, бывало, где сечевые гости, — они их прячут по пасекам, дают им остерегу, а кому нет жизни от экономов да панских надсмотрщиков, те и сами с гайдамаками панские дома разоряли. Только мы, надворные, бывало, по панскому приказу ходим на гайдамак. Казалось: куда, какое добро творим, а мы только помогали взнуздывать наших братьев.