Придётся, выходит, ещё немного позадыхаться. Как ты на это смотришь, моя крошка?
— Когда вы (Ого, — подумал Тат, — уже "вы"?!) брали меня у моей мамы, вы какую пели? — "Я ж тебя, верная, аж до хатиночки сам на руках отнесу!" — вы пели!? И никогда вы не говорили, что придётся задыхаться! Сами задыхайтесь! — ответила ему его крошка.
— Орнитология же… наука… профессор-орнитолог… — робко доказывал Тат.
— А нюхать?! — гаркнула Мем. — Может, где и существует орнитология и орнитологи! А вся эта история с этими хорьками птичьей породы — это не орнитология, а ерундология! И вы — не орнитолог, а ерундолог! Вот! Подайте мне клубники, потому что мне дурно!
Увидев, что нежности тут уже ждать нечего, Тат решил:
— Едем!
— Куда едем?
— Домой едем! В столицу!
— Пожалуйста, пожалуйста! — согласилась Мем.
— И птенцов везём!
— Пожалуйста, пожалуйста! — согласилась Мем. — В багажном вагоне.
— Как будет, так и будет! — туманно резюмировал Тат.
VII
В тот же самый день, под вечер, Тат пошёл в город, нашёл городскую железнодорожную станцию, чтобы узнать, каким способом перевозятся по железной дороге живые, кроме людей, создания.
Там ему объяснили:
— Можно, — объяснили ему, — в багажном вагоне, в соответствующей таре, обеспечив живые создания уходом и соответствующим на всё время путешествия кормом… Можно, — говорят, — вместе с пассажиром, взяв для этого билет для "животных, которые следуют на руках у пассажиров".
Тат задумался.
— Посадить, — думал он, — в багажный вагон… С соответствующим уходом и кормом? И тарой! Ну, тара — это, очевидно, клетка… Сделаем. Уход? — попросим кондуктора присматривать… Корм? Только свежие бычки. Наловим… Поставим возле тары аквариум… А кто будет есть тех бычков?
Подумал Тат и решил везти милых гусяток "на руках у пассажиров".
Купив на завтра билеты для пассажиров и для птиц "на руках у пассажиров", Тат вернулся домой весёлый и успокоенный:
— Завтра едем! Собирайтесь! — объявил он домашним.
— Пожалуйста, пожалуйста! — согласилась Мем.
А очаровательная девочка сразу начала одевать в дорогу свою куклу "Галочку".
VIII
На другой день Тат, Мем и очаровательная девочка выехали из приморского уютного города в столицу.
Тат заметил, как радостно блестели у соседей глаза, когда он выносил из хлева натянутую сеткой корзину с милыми гусятками.
— Счастливого вам пути! — кричали соседи.
— Сердечно благодарю! — отвечал Тат, устраивая корзину с гусятками на кэбе.
На вокзале встретились со своими друзьями, которые тоже возвращались в столицу после отдыха на море.
— И птички с вами? — спрашивали приятели.
— И птички с нами! — отвечал Тат.
— А в каком вы вагоне? — спрашивали приятели.
— В пятом, — отвечал Тат.
— И мы в пятом! — говорили приятели. — И птички, значит, в пятом?
— И птички в пятом!
Глаза у приятелей брались грустью.
Мем, узнав уже на вокзале, что птички едут в одном вагоне с ними, сначала рванулась с очаровательной девочкой назад к морю, но билеты уже были куплены, денег было в обрез, и надо было ехать.
Мем утихла, губы у неё потоньшали, речь у неё отняло, к Тату она обращалась только иногда, крепко сжав губы и зубы, и сквозь эти сжатые губы и зубы вылетало зловещее: "вы", будто Тат был не один, а было Татов целое подразделение, — множественное число!
Расселись в вагоне.
Корзина с птичками была пристроена под лавкой, там же были поставлены и две большие банки с живыми бычками.
Был июль, и было душно.
Душно было на дворе, ещё душнее было в вагоне.
Настроение у всех, ехавших в одном вагоне с Татом, Мем, очаровательной девочкой, птичками и бычками, было, сказать, не совсем весёлое, вернее — настроение у всех было грустноватое.
Одна только Нора Ивановна, симпатичная блондинка с весёлыми серыми глазами, всех подбадривала, приветливо и сочувственно поглядывала на Тата: — "Не горюй, мол, как-нибудь оно будет!" — и говорила:
— Какие симпатичные птички! Безусловно, они будут украшением зоосада! Ах, какие милые!
Симпатичную Нору Ивановну никто из знакомых не поддерживал, а незнакомые пассажиры, действительно, глядя на птенцов, ласково улыбались, спрашивая:
— А как называются эти птички?
Тат объяснял всем, что птички эти ещё системы невыясненной, что, возможно, это такие птички, которые своим появлением в наших широтах произведут целый переворот в орнитологии и что дело об их положении и их сорте будет решать в столице научная орнитологическая конференция.
Поехали…
Тат потом подробно, со всеми деталями, рассказывал, что это было за путешествие.
Ещё и пяти километров не проехали, как уже весь вагон наполнился стоном:
— Пооткрывайте все окна! Пооткрывали…
Стон не утихал.
Даже симпатичная Нора Ивановна соскочила с верхней полки и побежала в тамбур.
Пробегая мимо Тата, она посмотрела на него виноватыми глазами и произнесла:
— Сочувствую, но не могу!
Серьёзный дядя, лежавший на второй полке в дальнем купе, ругался открыто и крепко. Он вызвал проводника. Тат рассердился:
— Птенцы едут на законном основании, с билетами "на руках у пассажиров". Но ведь главное не это! Будьте же, наконец, граждане, сознательны в том, что это редкостные птички, что они едут в зоосад с научной целью, что они обогатят нашу науку и технику!
Не помогло.
Всё население вагона решило выселить птиц из вагона, потому что они "невообразимо" пахнут.
Особенно протестовал тот серьёзный дядя. Вызвали начальника поезда.
Начальник поезда долго уговаривал Тата передать птичек в багажный вагон.
— Как? — кипел Тат. — Такие дорогие, такие редкостные, такие научные птички — и в багажный вагон?! А если они там помрут?! Что я науке скажу?! Столичная орнитология, а может, и мировая, их ждёт. Ни за что!
Начальник поезда принёс большую книгу со всеми инструкциями и правилами, как перевозить по железным дорогам живые и мёртвые вещи…
— Ну, если пассажиры протестуют, я должен выдворить животное из пассажирского вагона! Понимаете, должен! Вот тут так и написано!
— А чего они, собственно, протестуют? — удивился Тат.
— Понимаете, пах… "Невообразимо" пахнут!
— А вы всех выдворяете, кто "невообразимо" пахнет? — ядовито спросил Тат и с презрением посмотрел на серьёзного дядю.
Серьёзный дядя перешёл в соседний вагон. Гордиев узел разрубил проводник:
— Давайте, я заберу птичек в своё купе, если уж такие они дорогие и научные!
И забрал…
В вагоне стало тихо.
Мем говорила очаровательной девочке:
— Как приедем в столицу, ты возьмёшь корзину с птицами, я посажу тебя на извозчика, а мы с Татом с вокзала поедем в ЗАГС, разведёмся и приедем домой. Только не вноси корзину в квартиру, поставь, пока мы приедем, посреди двора!
Тат спокойно всё это слушал и думал горько: "Всё для науки! И собственное своё личное счастье для науки!"
Грустный и задумчивый пошёл Тат в тамбур. Смотрит, — а проводник стоит в коридоре у открытого окна и тяжко хакает.
— Что с вами? — спрашивает Тат.
— Не могу! Разрешите птенцов в уборную! Не могу!
Дорогие и редкостные птенцы доехали до столицы в уборной.
Но доехали!
Аж на подступах к столице дипломатические отношения Тата с Мем и со всеми попутчиками восстановились.
От столичного вокзала птенцы ехали на передке с извозчиком.
Извозчик всё время крутил туда-сюда головой, а потом обратился к пассажирам:
— Воздух сегодня какой-то такой вроде тяжковатый! Не к дождю ли? Как там на море?
— Бывает и на море! — ответил Тат.
— Да оно, сказать, одна земля, один свет! Могло быть и на море! Н-но!
Тат, Мем и очаровательная девочка ехали с вокзала мимо дома, где жил профессор-орнитолог, заведующий научной частью зоологического сада.
Когда они подъехали к профессорскому дому, Тат скомандовал извозчику:
— Стоп! Занесу я этих милых птенцов к профессору-орнитологу.
Занёс вместе с недоеденными бычками. Профессора не было дома, была дома его тётушка, старенькая бабушка.
— Здравствуйте, бабушка! — поздоровался Тат. — Птичек привёз. Сейчас же наточите полванны воды, мы их туда пустим, потому что в дороге они, бедные, без воды очень страдали. Как бы ещё не заболели! Потому что птица она — водяная!
Наточили в ванну воды, Тат пустил туда птенцов и высыпал бычков.
— "Плавай, плавай, лебёдушка!" — проговорил Тат и поехал домой.
Вечером звонит телефон:
— Передохли бы они у тебя! В ванну сунуться нельзя!
— А-а-а! Профессор! — обрадовался Тат. — Здоровеньки были! А вы ванну промойте!
— Не отмывается! Поприлипало!
— А где же птенчики?
— Отправил в зоосад!
— А что за птички?
— Хохотуньи! Чайки-хохотуньи, передохли бы они у тебя. — Среди соседей по квартире бунт!
— Хохотуньи, говоришь?
— Хохотуньи!
— Я месяц от этого хохота плакал! Поплачь и ты! Для науки!
Целый месяц профессор с семейством ходил к Тату баниться в ванной.
Эпилог
Птенцы выросли и выбились в настоящих взрослых морских птиц — чаек-хохотунь, которые важно ходили среди многочисленного птичества орнитологического отдела столичного зоосада.
И когда когда-нибудь Тат, Мем и очаровательная девочка, посещая зоосад, подходили к пруду, где на берегу гордо прохаживалось водоплавающее птичество, — чайки-хохотуньи махали крыльями и хохотали:
— Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!
Они насмехались над гидроорнитологическим семейством, вспоминая своё путешествие от Азовского моря до столицы…
Послесловие
А где же роман, который автор обещал во вступлении? Слушайте:
Чайка-хохотунья, "она", полюбила чайку-хохотуна, "его". Очаровательная девочка выросла и, мечтая о генерал-лейтенанте, полюбила лейтенанта. Тат и Мем — поседели.
Они часто и густо вспоминали свою молодость, свои гидроорнитологические и охотничьи экспедиции, и морщины на их лицах разглаживались.
Мем, глядя полным любви взглядом на Тата, нежно говорила:
— Дорогой мой! А почему же ты не выпил сегодня рыбьего жира? И диуретина не пил!
Тат грустно-грустно смотрел на Мем, и сколько же тоски и страдания было в глазах у него!
Он не произносил, а прорыдывал:
— А сколько же в том рыбьем жире градусов, моя крошка?! А диуретин разве закуска?