Скажем только, что было больно, было грустно, было и стыдно. Пришлось к Александру Петровичу, к фельдшеру, идти, — мать повела.
Уж стыдил он, стыдил Алексея, да ещё и добавил:
— А ещё охотничий сын! Да ещё хорошего охотника! Ну куда это годится!
Вот так оно было, пока из Алексея Ивановича настоящий охотник вышел…
А охотилось хорошо! Бывало и птицы настреляно, бывало и зверя добыто…
Да разве ж шутка: 60 с лишним лет охотится Алексей Иванович…
Были за это время и гончие, были и легавые… А теперь уже не то! Годы не те! И всё же ружья не бросает! Это уж нет! До последнего вздоха!
* * *
Как-то в один чудесный августовский день захотелось мне навестить старенького Алексея Ивановича, давно уже я его не видел.
От небольшой степной железнодорожной станции до Алексея Ивановича пять километров прошёл я пешком, межами. Копны вокруг, копны да ещё копны. А кое-где уже и скирды стоят, колхозные скирды.
Пришёл я к Алексею Ивановичу. Встречает Семёновна.
— Здравствуйте! А где Алексей Иванович? — спрашиваю.
— Поплёлся с ружьём да с Пиркой по перепёлок! Ничего я с ним поделать не могу! Болел он эту последнюю неделю, кашлял, и жар был. Фельдшера звала — банки ставил. А это немного полегчало, сегодня встал, позавтракал — и за ружьё: "Пойду, говорит, к просищу, может, перепёлку какую подстрелю! А болезнь из меня солнце выпечет да ветерок выдует… А на печи — куда та болезнь денется, так во мне и сидеть будет. Пойду!" — и пошёл.
— А где у вас просище?
— Недалеко за селом, вдоль дороги на Мандрыковку. Просо ещё не косили, а пшеницу вдоль проса комбайном выкосили, и там, говорят, перепелов сила.
— Ну, пойду, — говорю, — поищу Ивановича. Да, может, и сам перепёлками побалуюсь.
Увидел я Алексея Ивановича ещё издали. "Дай, — думаю себе, — посмотрю, как старик на перепёлок охотится".
Подошёл, стал за копной, наблюдаю. Старик меня не видит.
И смешная, и трогательная картина предстала перед моими глазами…
Сидит Алексей Иванович на снопе (вдоль просища снопы ещё не были сложены в копны), а неподалёку перед ним бегает, да, правду сказать, не бегает, а ходит Пирка. Ходит "челноком", как и полагается настоящему охотничьему псу. Шёл, шёл Пирка, вдруг стал. Стал, повернул голову к Алексею Ивановичу и смотрит. Алексей Иванович, вижу, поднял руку. Пирка лёг. Потихоньку встаёт Алексей Иванович и идёт к Пирке. Подошёл, взял ружьё наготове, ступил шага три — сорвался перепел. Алексей Иванович выстрелил, перепел упал. Алексей Иванович сел на сноп. Пирка поднялся, пошёл, не побежал, а пошёл, нашёл убитого перепела, принёс и положил перед Алексеем Ивановичем. Постоял немного, пока Алексей Иванович махнул рукой: "Вперёд!" Пирка снова пошёл "челноком"… Стал… потом лёг… Поднимается опять Алексей Иванович… Так и охотятся: пока Пирка найдёт перепела, отдыхает Алексей Иванович, пока Алексей Иванович дойдёт до него, отдыхает Пирка.
Долго я стоял, любовался работой двух стареньких друзей.
Когда Алексей Иванович "мазал", Пирка поднимал голову и долго на него смотрел.
Алексей Иванович, вкладывая в централку патроны, говорил:
— Ну, не сердись, Пирка! Бывает! Подошёл я к Алексею Ивановичу, поздоровался.
— Как здоровье?
— Выкручиваемся! Вдвоём с Пиркой выкручиваемся. Видите, уже полдесятка с Пиркой ухлопали! — показывая на сумку, улыбнулся Алексей Иванович.
Вся жизнь с ружьём! До последнего вздоха! Благородная страсть благородного человека.