І
— Слыхали: Костенко женится?
— На ком?
— На Гирёвне.
— На Гирёвне?
— На ней.
— Что вы? Да возле неё ж его старший брат пропадал.
— То возле старшей, а этот — на младшей.
— Что вы городите? На какой младшей? Одна же только и есть: чернявая, круглолицая, как месяц в полнолуние.
— Знаю, знаю. Не на этой; есть другая, поменьше. Белокурая, невеличка, носик остренький, как у лисички, сама шустрая, как живое серебро.
— Да что ж это я её не знаю?
— И должны не знать — её дома не было, в институте училась.
— Как же это так: младший дорогу старшему перебежал?
— А что ж? Чтоб род не расходился!
— Да вы шутите?
— Хороши шутки, когда в воскресенье венчание. У генерала кареты просили молодых к церкви везти. Сам, говорят, обещал быть… пошли наши в гору!
Так разговаривали горожане большого города П. по всем домам, улицам и площадям, дивясь той неожиданной свадьбе. Об этой свадьбе гомонили и стар и мал, и бедный и зажиточный; всякому та свадьба почему-то в зубах застряла, всякий судил о ней по-своему.
Одни говорили: большое, мол, счастье выхлопотала — пристава из части! И днём не ешь, и ночью не спи, а всё гоняй, как бешеный пёс, язык вывалив.
— А она, она что за цаца? — гудели другие.— Смотрите, великая барыня! Что в институте была, так уж и важная птица? А что за ней? Что он в приданое берёт? Нищета невылазная: только и того, что личико красивое!
— Да всё ж она ему не ровня: она из знатного, хоть и обедневшего рода, институтка; а он попенко, где-то под школой ошивался, был и на побегушках, был и в сторожах, в москалях служил и там не ужился; некуда деваться — в полицию. Да и там выплыл потому, что одной барыне на кирпичне рабочих усмирял. Вот не отдаст барыня платы, поднимут гвалт рабочие: как же это и за что это? Сейчас за Костенко в часть. А тот старается, из кожи лезет, лишь бы барыне угодить. Зато она сама к губернатору ходила, место ему выпрашивала. Знаем мы!
— Да что вы знаете? — горячились его защитники.— Вы знаете, что если б не он, так и правда бунт был бы? Знаете, кто такие среди рабочих были? Какие "цидулки" по городу распускали, сходки собирали да книжки читали? Вот он всё и выследил да вынюхал! Одного схватил, другого поймал — ого! сразу отбил охоту у тех преступников на кирпичню лезть, рабочих на всякое лихо учить. Теперь, небось, и барыня не жалуется, и рабочим хорошо. Вы знаете, что он первый у полицмейстера "на счёту"? Жандарм им не нахвалится, прокурор всякие тайные дела ему поручает. Да что говорить? А первая жена разве не институтка была?
— Да оттуда ж, из института. Много счастья видала у его отца в селе, коровам вынося да овец доя! А как же, знаем! Знаем, как и без памяти в "чахотке" сюда привезли да вместо лекарств лист вексельной бумаги подсунули. Знаем, как после смерти и домик продался. Не потому ли мы теперь так и в гору скачем, что жёнины денежки в кармане ещё бренчат! Тысяч с пять таки перепало… не много только осталось?..
ІІ
Молодые того гомона не слышали и не прислушивались: они были так счастливы оба! Ему двадцать семь лет, а ей всего семнадцатый пошёл. Второй месяц шёл, как он овдовел, не нажившись, а намучившись с первой женой, слушая её ежедневные вздохи да глядя на её страдания. Как ему теперь не заглядеться на пышную красоту, что, словно розовый цветок на заре, распускалась? Измученное сердце искало другого, где бы отогреться, натруженная душа жаждала тихого счастья да уютного покоя. Не диво, что она сразу запала ему в глаз, как только он её увидел.
А ей всего второй месяц шёл, как из института, где в глухих немых стенах одинокая мысль рисовала ей серебряные звякающие шпоры. К тому ж у него и брови чёрные, и усики небольшие, и личико молодое да весёлое, улыбка не сходит с красных губ, шутки так и сыплются изо рта, и танцор — чёрт бы его побрал! да ещё и споёт, и всё то песни весёлые да шутливые!
Не ветер-буря в тёмном лугу клонит тополь: весёлое слово манит, чарует девичье сердце! Не заря ясная тёмной ночи в небе играет — девичья красота ласкает да греет хмурую душу!
— Сердце, Орисю! — шепчет он тихо, заглядывая ей в глаза.— Гоняясь за ворами, выслеживая преступников, мне приходилось в такие тёмные ночи блуждать: руку перед собой выставишь — и не видать! Да что та темнота, если сравнить её с твоими зрачками? Белый день, ясный свет!.. А в твоих глазах ничего не видно: в их темноте я бы заблудился.
— Заблудился бы? — лукаво щурясь, спрашивает она.— Да не бойся: некуда — к моему сердцу приблудился бы! — и, краснея, как тот цветок, склоняет свою головку ему на плечо.
Он без памяти кинулся к ней. Горячий поцелуй оборвал их разговор. Вспыхнули её чёрные глаза, и, обвивая белыми руками его шею, она шептала:
— Грицю! Я видела тебя раз на пожаре, как ты там распоряжался… Теперь снова пожар: горит моё сердечко трудное, горит-пылает. Наложи свою руку на него, затопчи огонь тот жгучий.
Он послушно припал к ней и, млея в её объятиях, думал: "Институточка! Институточка! Чистая да невинная, как ребёнок!"
В воскресенье они обвенчались. Орлом сизокрылым стоял он на венце и думал: "Ещё за всю мою службу не доводилось такого преступника поймать, как этот возле меня. Держитесь же теперь, глупой ночи дети! Не спрячетесь от меня и под землю — и оттуда вас выдеру и выведу на свет просторный: такого зверя заполонивши, всех вас в плен возьму!"
А она? Что она думала? Как голубка пугливая, стояла она возле него и только изредка искоса постреливала глазами на высокого да бравого офицера-артиллериста.
ІІІ
Прошла неделя — неделя сладких поцелуев, пылких объятий, безумного свадебного счастья. Жили они в части, и за ту неделю не раз его отрывали от неё ради каких-то тайных дел, тихого шушуканья да заговоров.
— Что там у тебя за дела такие? — спрашивает она.
— Дела, сердце, тайные дела. Надо знать, что и под землёй делается.
— Неужто и про то надо?
— Надо. Мы ведь в человеческую душу залезаем, в человеческом сердце читаем.
— Да неужто вы такие всеведущие? — перебила она его.
— Такие.
— Знаешь, что и в моём сердце водится?
— Знаю, Орисю. В твоём сердце живёт один человек, что скоро полицмейстером будет. Скоро тебя, моя горличка, одну оставлю.
— Меня? надолго? — испуганно спросила она.
— Нет, судьба. Может, с недельку одна поживёшь, поскучаешь, пока я вернусь. А там… а там?!
— Неделю! — как не заплачет она.— Что ж я буду делать целую неделю? Я ж от тоски умру!
— Не умирай, моё счастье, полицмейстершею будешь,— знаешь, полицмейстершею?
— Куда же ты поедешь?
Он задумался.
— Одного преступника ловить — большого преступника, за которым вот уже целый год все гоняются, да поймать не могут. А я выследил, я поймаю!
— Коли так, то и я поеду. Поеду к подруге в село. Она меня сколько раз уж звала, да я всё не соберусь. А теперь поеду. По чавунке недалеко тут, всего вторая станция будет.
— И ладно, сердце. Я тебя на вокзал провожу, а оттуда и сам махну.
— Я ненадолго: день-другой погуляю да и назад вернусь. А ты мне всё расскажешь, что вы будете делать? — шутливо спросила она.
— Я и так знаю, что вы будете делать.
— А что?
— Вот что! — он кинулся к ней и загородил ей уста горячими поцелуями.
— Неправда, неправда твоя! — весело выкрикнула она, лукаво посверкивая глазами.
ІV
Пообедали, легли отдохнуть, потому что ни ей, ни ему не доведётся всю ночь спать: ей надо к подруге ехать, а ему на ловлю собираться. Она только на минуту в свою комнату сбегала, что-то написала, куда-то послала и мигом легла спать.
"В дорогу собирается,— думал он, лежа на кровати с закрытыми глазами. Дрёма его тихо качала — тихая, спокойная дрёма недавнего семьянина, счастливая дрёма молодого.— Пусть собирается, проветрится, погуляет. А я тем временем своё дело сделаю. Хорошо, что не допытывается, куда еду, зачем еду? К чему ей это знать? Молодая да жалостливая, она, верно, проникнется жалостью к тем, на кого мы сети расставляем; начнёт заступаться, просить… как перед ней устоять? Лучше, что не допытывается!… Пусть не знает её доброе сердце, как нам приходится детей от семьи отрывать. Ох, горькая да невесёлая ты, наша доля! На слезах людских основана, на счастье других построена!.. Гм… Чего ж это я кисну? Вон прокурор хвалился: как этих двоих поймаю, будет губернатора просить, чтоб сделал меня полицмейстером… И депешу мне поручил… Вот она тут, в кармане… Сегодня они должны быть. На сегодня всем гостинишникам велено сразу дать знать, кто и зачем приехал… Не уйдёте, голубчики, из моих рук, не уйдёте… Вот тут будете у меня. Нечего мне далеко за вами мотаться, хоть я и похвалился ей, что поеду… Разве нельзя соврать? Как вернётся, так удивится, что я дома!.. А как она удивится, когда… Вот если бы!.. Тогда было бы совсем другое дело. Не будет моя Орисенька пешком ходить, ножки бить… будут её пожарные кони, как те змеи, носить. Пожарные кони… а на них моя квіточка скачет!.."
Он, улыбнувшись, заснул. А она, сквозь сон услышав, что посланец вернулся, тихо поднялась и мигом выскочила к нему в другую комнату. Вскоре она вернулась с небольшим кусочком розовой бумаги, прочла на нём вслух: "Буду"; приложила к губам, горячо поцеловала это "буду", свернула бумажку, сунула её под сердце и, тихо улегшись на кровать, крепко заснула.
V
Вечером он проводил её на чавунку.
— Как же ты будешь одна ехать, сердце?
— Чего одна? А людей мало? — спросила она, оглядывая прохожих.
— Да всё чужие да незнакомые.
— Вот ещё выдумал — чужие! Не съедят же они меня? Ко всему привыкать надо!
Ему так легко стало на душе… "Ко всему привыкать надо, надо", вертелось у него в голове, когда он выводил её к вагону. Проезжие загляделись на неё. Он слышал, как они шептались: "Кто это такая? Да и красива же!" Он, довольный, гордо вывел её и при всех расцеловал — знайте, мол, чья: моя — и больше ничья!
Он вернулся в часть не голубком тихим-ворчливым, каким прикидывался возле неё, а вороном хищным. "Туда пойти! То сделать! Того привести! Тому в засаду стать!" — так и сыпал он приказами да распоряжениями.
Все, суетясь, бегали вокруг него, слушали его приказы. А он улыбался сам себе, глядя на ту беготню. "Счастливый и могучий!" — думалось ему.
Сделав распоряжения, он сел за бумаги. Много набралось их за ту неделю, что прогулял он. "Ого!" — сказал тихо и стал ворох шевелить. Пись!… Черк!… Перо его рычало, будто сердилось, бумаги летели в сторону.
Долго он возился с ними. Кончив, встал, расправил натруженную спину, упёрся руками в бока и, словно тот комедиант, поворачивался во все стороны; потом взглянул на часы.
— Двенадцать.