Ленинград...
Что к этому слову добавишь и что из него выбросишь? И Петр Первый, и Ломоносов, и Державин, и Пушкин, и Лермонтов, и Гоголь, и Крылов, и Достоевский, и Щедрин, и Некрасов, и Шевченко, и Репин, и Сеченов, и Бехтерев, и Павлов.
И Суворов...
И Ленин...
И Смольный...
И первые зарева Великой Октябрьской социалистической революции.
И Киров...
И, наконец, ужасы блокады, чудеса героизма, отваги и мужества...
И пафос восстановления и возрождения.
Город мысли, науки, литературы, революции, героизма, пафоса и энтузиазма...
Как много всего положила история на гранитные плечи города-красавца, города-богатыря...
Но это ведь еще не всё.
У Ленинграда есть еще и Нева, и Невка, и Фонтанка, и Мойка, и каналы, и острова, и Невский проспект, и Адмиралтейский шпиль, и Петропавловская крепость, и Шлиссельбург, и Петергоф, и дворцы, и музеи, и заводы, и фабрики, и сады, и парки, и скверы... И памятники... и Александро-Невская лавра, и многое еще другое...
И это еще не всё.
У Ленинграда есть еще ленинградцы и ленинградки...
Каждый ленинградец и каждая ленинградка имеют в своей груди — сердце... Горячее сердце.
Бронза "Медного всадника", гранит Невы, мостовая Невского и зелень деревьев знают и чувствуют, что это горячее сердце ленинградцев и ленинградок принадлежит им...
И никогда и бронза, и гранит, и зелень, даже в самые студеные ленинградские дни, не бывают холодными: их окутывает и греет горячее сердце ленинградцев и ленинградок.
Сердце...
Где сердце — там и любовь...
Когда говоришь о Ленинграде, нельзя не говорить о любви.
О настоящей любви — нежной и искренней, горячей и самоотверженной, глубокой и трогательной.
— Кто же и кого так любит? — спросите вы. Ленинградки и ленинградцы любят свой чудесный город Ленинград. Любят нежно и искренне, горячо и самоотверженно, глубоко и трогательно. Любовь эта лучится из их глаз, из их облика. Она в их руках, в работе, в поведении и в голосе.
— Я — ленинградец! Я — ленинградка!
Когда вы услышите эти слова, — а вы их обязательно услышите и не один раз! — никогда не почувствуете в них хвастовства и спеси, — нет! — звучит в этих словах только или нежная гордость, или гордая нежность.
— Я горд, — или горда, — что имею честь быть гражданином Ленинова города, и я счастлив, — или счастлива, — что отдаю городу-герою свою любовь.
И тогда становится вполне понятно, почему так чисто на ленинградских улицах, почему так быстро, за какой-нибудь один год после блокады, — залечены пушечные и бомбовые раны на ленинградских зданиях, по крайней мере в центре, почему на каждой улице вы видите ремонт домов, почему дорожки в скверах и садах посыпаны песком, почему такие чистенькие и веселые, покрашенные свежей краской, трамваи и троллейбусы.
И не вздумайте сказать ленинградцу или ленинградке, что, мол, и у нас не хуже, а может, даже и лучше, чем у вас, это, конечно, если вам захочется чуточку похвастнуть, что и мы, мол, свой город не меньше вас любим, это, конечно, если вам хочется чуточку позадаваться, — никогда этого ленинградцам не говорите.
Бить они вас не станут, — ленинградцы народ очень вежливый и очень гостеприимный, — однако таким взглядом на вас посмотрят, что лучше бы ударили.
А хуже всего в этом для нас то, что они имеют право так смотреть.
Ну, не будем об этом говорить, давайте лучше о любви...
Ну вот, к примеру, памятники...
"Медный всадник", "Первому Вторая", — скульптурное чудо.
"Первому" — это тому, кто "Россию вздернул на дыбы".
Петру Первому, плотнику и императору.
С какой трепетной любовью укутывали его ленинградцы и ленинградки землей, песком и щебнем, "насыпали высокую могилу" над ним, чтобы не повредила его вражеская бомба или снаряд...
И спасли гордость и любовь свою.
И снова рвется с постамента, готовый через реку Неву перепрыгнуть, горячий медный огонь-жеребец, и вы слышите, как трещат поводья в руках плотника и императора, который этого жеребца удерживает.
А вокруг стоят радостные ленинградцы и ленинградки, и от лучей в их глазах на меди коня и всадника прыгают золотые зайчики.
Есть в Ленинграде, на Невском проспекте, Аничков мост.
Славен тот мост знаменитыми четырьмя вороными бронзовыми конями. Кони и вправду знаменитые...
Сколько в них движения, сколько какого-то бешеного задора, что страшно становится за тех силачей, которые их сдерживают.
Смотришь на тех коней и думаешь: вот еще раз рванется, окажется бедняга-силач под мостом, а конек — хвост трубой и — вдоль по Невскому.
— Лови меня! Держи меня!
Так и подмывает тебя подбежать к вороному и гаркнуть:
— Тпр-р-р-р! Стой, не балуй!
Вот такие кони...
Началась Великая Отечественная война.
Фашисты под Ленинградом.
Осторожно, любовно снимают ленинградцы и ленинградки своих любимых коников с их пьедесталов и закапывают в соседнем садике глубоко в землю...
И лежат резвые кони глубоко под землей, а ленинградцы и ленинградки над временной их могилой цветы сажали...
И так аж до той поры, когда немцы так рванули от Ленинграда, что догнали бы их разве что резвые кони...
Июнь 1945 года...
Вороные красавцы-кони снова на своих местах на Аничковом мосту.
Наверное, чуть ли не весь Ленинград участвовал в процессе и в процессии "воскресения" своих любимцев...
Никакие запреты и предупреждения милиции не скапливаться, не мешать работе по перенесению коней на свои места успеха не имели.
Каждый ленинградец и каждая ленинградка считают своим долгом хоть чем-нибудь, хоть чуточку, хоть крохотку дать и своего труда, и своей любви такому большому торжественному делу, как возвращение скульптурных шедевров на свои места.
И стоят они теперь на мосту своем, еще резвее, еще горячее, еще воронее, чем были когда-то.
Будто отвечают на любовь ленинградок и ленинградцев к ним утроением своих знаменитых свойств.
А ленинградцы толпами стоят и любуются ими.
И куда бы вы ни шли или ни зашли, — на улице ли, в магазине ли, в парикмахерской, в кафе, в столовой, — всюду вы слышите:
— А коники наши на Аничковом мосту стоят! Видели?
— А как же. Видел. Как не посмотреть!
* * *
Счастлив Ленинград — город-богатырь, город-герой, что имеет у себя таких ленинградцев и ленинградок...
Счастливы ленинградцы и ленинградки, что живут в таком прекрасном городе, городе Ленина, городе ослепительной славы, сияние которой лучится над всей нашей Советской Отчизной.
Счастлив Ленинград, что имеет своей Отчизной — Советский Союз.
Счастлив Советский Союз, что имеет в себе город Ленинград.
Да будет благословенна и да растет любовь ленинградцев и ленинградок к своему герою-городу.
Пусть еще пышнее расцветет любовь к славному городу в сердцах всех советских граждан.
И к своим родным городам так же.
Мне вовсе не хочется, чтобы кто-нибудь подумал, будто всё, что я буду говорить о ленинградках, делается только потому, что, мол, кто же это, побывав у приветливых хозяев в гостях, скажет хозяйке:
— Ну какая же вы, хозяюшка, неряшливая и несимпатичная! И пироги у вас клеклые?! И дети ваши хулиганы! А муж — пьяница! Бабушка ваша завтра умрет! И вообще не понимаю, почему вас до сих пор еще троллейбус не переехал?!
Таких гостей не бывает.
Гости всегда учтивы и вежливы, но мы, будучи учтивыми и вежливыми ленинградскими гостями, будем говорить о ленинградках с чувством самого искреннего восхищения, удивления и глубочайшего уважения не только потому, что мы гости...
Один из потомственных ленинградцев, прекрасный поэт Александр Прокофьев, правда, сразу нам заявил:
— Бросьте, ребята, глупости! Какие вы к черту гости?! Вы у себя дома! Понятно?!
"Понятно"-то оно "понятно", да после такого заявления еще труднее, потому что выходит, что писать будешь про свой дом, про себя, значит, а, как известно, сама себя хвалит только гречневая каша.
Так что для деликатности надо, чтобы мы были ленинградскими гостями.
Я заранее знаю, что, даже если я землю грызть буду, вы мне не поверите, что ленинградки ни в трамваях, ни в автобусах, ни в троллейбусах не толкаются.
Я сам не верил... И до сих пор, думая об этих удивительных свойствах ленинградских женщин, сам себе говоришь:
— Не может быть!
Ничего не поделаешь: факт!
В Ленинграде вы входите в трамвай, или в троллейбус, или в автобус спокойно, чинно, благородно, и если вам надо пройти вперед, вам дадут дорогу и вежливо еще скажут:
— Пожалуйста!
Ленинградки ремонтируют свой родной город.
На каждой улице вы увидите — и не на одном доме, — там леса, там люльки, а на лесах и на люльках ходят, стоят и сидят ленинградские женщины.
Они залечивают раны своего красавца-города, нанесенные немецким зверем, они прихорашивают свой любимый Ленинград.
Они уже очень много сделали с тех пор, как была разорвана фашистская блокада героического города.
И снова-таки не поверите: штукатурщицы, каменщицы, ремонтируя дома и улицы, не заляпывают вас, когда вы проходите мимо них.
Вас обязательно, если вы сами не заметите, предупредят, чтобы вы обошли это место, а если и не предупредят, то прекратят работу, пока вы пройдете.
Не так, как кое-где:
— Проходите, проходите!
А в это время вам на шляпу целая лопатка глины:
— Ляп!
Ленинградки каждый день моют свой Ленинград.
Мы гостили в Ленинграде чудесной ленинградской весной, когда приветливо улыбалось солнце, зеленели деревья, ленинградки ходили по своим широким и просторным улицам с букетами ландышей, и перламутрились ленинградские ночи...
И каждый день ленинградки мыли свои улицы.
И не обливали вас...
Поначалу, имея все-таки некоторый жизненный опыт, я, увидев ленинградку со шлангом в руках, сразу быстро ударил на ту сторону улицы, несмотря даже на то, что не было надписи: "Переходить здесь!"
Дома, когда тебя обольют вместо тротуара, ты знаешь, где сушиться, а в гостях неудобно мокрой курицей ходить.
Перешел и смотрю, что же оно будет?
И что же вы думаете: проходят ленинградцы мимо того страшного шланга, и никто не отряхивается, никто лицо не вытирает, и даже никто не подпрыгивает, чтобы хоть что-нибудь на ботинках спасти.
Тогда и я рискнул. Снова перешел улицу и медленно, не спеша, направился прямо на шланг.
Иду, а сам себе думаю: "Ну, — думаю, — придется, наверное, подпрыгнуть да: "Ух! Ух!" — вроде как когда-то в Псел с водяной мельницы нырял".
Ничего подобного.
Подошел к шлангу, ленинградка пальцем остановила струю, сказала "пожалуйста", и я себе прошел сухой, как порох!
Я хочу предупредить, что то, о чем я говорил и дальше буду говорить, я делаю от чистого сердца, говорил и буду говорить как о непреложных фактах, самих по себе фактах.