Если пойдёте вы с хутора на гору, туда, где когда-то стояла ветряная мельница, а потом свернёте на межу между пшеницами и спуститесь той межой немного будто вниз — на дорогу, что тянется от хутора Вязового к церкви, в которой на Покров храмовый праздник бывал, так вы себе и идите той дорогой дальше.
Минёте церковь, а потом Куликами, Куликами (это уголок в селе, где все Кулики живут) аж за местечко выйдете.
Вышли вы за местечко и направляетесь дальше. Первая дорога, справа, будет на Терновщину, а вторая — дальше, на Шенгериевку.
Ни на Терновщину, ни на Шенгериевку вы не сворачивайте, а всё прямо, всё прямо идите! Минёте Халдеевщину, а там уже скоро и Дубяги будут.
От вашего хутора до Дубягов будет, пожалуй, не больше каких-нибудь восьми километров.
Чтобы вам не скучно было идти, вы могли бы, шагая межой между пшеницами, приговаривать:
По ниве прохожу я узкою межой, Поросшей кашкою й цепкой лебедой!
Только вы ведь ещё не умеете такого приговаривать, потому что вам всего семь лет...
Приговаривать вы такое научитесь только через два года, когда Мария Андреевна, старенькая-старенькая учительница, которая, даже если на дворе и весна, и солнце, — всё равно в тёплый платок кутается, потому что уже старенькая, и всё, бедная, покашливает, — вас научит.
Как только через два года она вам скажет:
— Вот эти две строчки, детки, вы мне на завтра чтобы наизусть выучили! Вот эти:
По ниве прохожу я узкою межой, Поросшей кашкою й пепкой лебедей!
Вот вы их и выучите наизусть! Всё вам тут понятно? А кто знает, что такое "цепкая"?
— Я знаю, — поднимаете вы руку, всю в чернилах.
— Ну, скажи!
— "Цепкой"... Это есть ціпок, то есть палка, вроде как мальчик, он, а "цепкая" — это палка-девочка, вроде как она...
Мария Андреевна смеётся и от смеха ещё сильнее кашляет:
— Нет, не то, не то, — говорит она, — "цепкая" — это такая, что очень цепляется!
— Чіпка, значит? — выкрикиваете вы все хором.
— Ну да, чіпка! Так "чіпка" — это будет по-нашему, а "цепкая" — это по-русски! Понимаете?
— Ага! — снова хором.
А на другой день вы уже уверенно проговариваете Марии Андреевне:
По ниве прохожу я узкою межою, Поросшей кашкою й чіпкою лебедою.
— Да не "чіпкою", а "цепкой"!
— А я забыл, что так надо! Так я ещё раз!
— Ну, ну!
— Поросшей кашкою и...
Тут вы останавливаетесь, немного думаете, потом в мыслях сами себе говорите "ага"! и с нажимом победно бросаете:
— И чіпкою лебедою!
Мария Андреевна, улыбаясь, ласково машет рукой:
— Садись!
Где теперь могилка доброй-предоброй Марии Андреевны? Поклонился бы я её могилке, ведь это она, бывало, учила нас писать "О": "Бублик, бублик, детки, пишите! Кругленький! Вот это и будет "О"!" — а потом рассматривает тетради:
— Ой, хороший мальчик! Какое "О" красивое написал! И руки не очень в чернилах! На вот тебе — конфетка!
Пусть бы на её могилке весной, когда сирень распускается, всё время соловей пел!
Так выходит, значит, что про "кашку" и про "цепкую лебеду" вы, идя межой между пшеницами, ещё приговаривать не умеете, потому что ещё не научились.
Так вы васильки рвите... И васильки, и колокольчики, и клевер, и ромашку! Целый большой-большой сноп вы тех цветов нарвёте, а потом берёзкой его свяжите и несите!
А если вам ещё скучно, тогда ловите на колосьях жучка-кузьку. Поймали — и за пазуху. А как уже насобираете кузек аж полпазухи, они там ползают, шуршат и щекочут вас, щекочут.
Вам тогда не скучно будет, и вы, подпрыгивая, аж на Дубягах окажетесь!
А на Дубягах кулак живёт, который из кувшина водку пьёт.
Приходите, а в саду за столом два кулака сидят да водку из кувшина пьют.
А потом, как напьются, то и крикнут:
— Данило! Запрягай Жёлудя и Горилку в гарбу, да чтобы полнёхонькая гарба сена была! На дроф поедем! А ты с нами поедешь? — спрашивает меня кулак.
— Поеду, — несмело говорю я.
— Вот и хорошо! На гарбе сидеть будешь, лошадей погонять! Хорошо?
— Хорошо!
— Вот и ладно!
А я и спрашиваю усатого дядьку:
— Дядька! А что это такое за дрофы?
— Разве не слышал?
— Не слышал!
— Птица такая большая, как две гусыни вместе! Степная! В степи выводится! Пугливая!
— Ага!
Вот на гарбе и поехали! Полная гарба сена, да ещё кругом бурьяном обтыкана! Я впереди сижу, лошадей погоняю, ружья на сене лежат, корзина с кувшинами да с харчами.
А дядьки лежат навзничь на гарбе и пытаются петь:
Вылетали орлы из-за крутой горы...
Но дотягивали они только до "крутой", а на "крутую гору" взобраться им никак не удавалось, они с "крутой" съезжали на начало, откуда снова "вылетали орлы".
Так всю дорогу только то и делалось, что "вылетали орлы", а что с теми орлами дальше было, куда они вылетали и зачем они вылетали, — для меня тогда так и осталось тайной.
Вот это была моя первая охота на дрофу! Когда мы уже довольно далеко отъехали в степь, один из дядек говорит:
— Посмотри-ка, Дорош, не видно ли? Дядька встал на гарбе, я остановил лошадей, и стал дядька смотреть во все стороны! Смотрел он долго, а потом и говорит:
— Вон там за стогом будто что-то такое маячит! На клеверище! Сворачивай на эту межу и правь на стог! — говорит мне дядька.
Поехали межой...
Остановились возле стога. Дядька вылез на стог, посмотрел туда и сюда, слез, подошёл к гарбе:
— Есть! — говорит. — Семеро! Только как же к ним подъехать?
Говорили они что-то, говорили, а потом меня начали учить, как мне ехать.
— Мы, — говорят, — будем ехать и по дороге незаметно из гарбы повыпадаем и заляжем вон там в пшенице, а ты езжай аж туда и, не доезжая до байрака, сворачивай налево и объезжай их, дроф, с той стороны. Немного проедешь, а потом поворачивай лошадей и езжай назад, чуть к дрофам ближе. Как снова доедешь до байрака, возвращайся назад и езжай ещё ближе к ним. Нагоняй их будто на нас. Да не высовывайся из гарбы, чтобы они тебя не увидели! И не нукай, и не цмокай! Тихонько езжай! Понял?
— Понял!
— Погоняй!
Поехали...
Дядьки дорогой из гарбы повыпадали, а я направился к байраку, там свернул налево и поехал. Как доехал до клеверища (клевер уже был скошен) — увидел вдалеке табунок каких-то больших птиц, которые паслись на клеверище.
Я всё делал так, как сказал мне дядька Дорош.
И туда ехал, и назад возвращался, и снова туда поворачивал, всё приближаясь к тем птицам.
И очень уж мне захотелось разглядеть их. Особенно того, самого большого, что всё время, высоко подняв голову, на мою гарбу поглядывал! А из-за бурьяна плохо было видно. Вот я встал на гарбе и выглянул через бурьян. Как разбежится самый большой, а за ним и все, — поднялись и полетели. Я так и упал в гарбу! А они полетели не на дядек, а в сторону.
Подъехал я к дядькам:
— Это ты их спугнул? — спрашивает дядька Дорош.
— Ей-богу, дядечка, нет! Я сидел, как вы сказали, а они чего-то испугались и поднялись!
— Ох и пугливая, ох и сторожкая птица! — вздохнул дядька Дорош. А другой:
— Да ну их к лихому часу! Подворачивай к стогу!
Подъехали мы к стогу, вытащили дядьки из гарбы корзину, расстелили под стогом попону...
— А ты лошадям сена подкинь! — приказал мне дядька Дорош, — да разнуздай! Умеешь?
— Умею!
Ну, потом уже охота на дроф была такая: я кузнечиков ловил, а дядьки из кувшинов в чарку наливали да закусывали. А потом пели, — и под стогом, и на гарбе, когда домой ехали, и в саду, когда домой приехали, а я на скамье дремал.
А дядька Дорош всё пытался доказать, что:
— Дрофа, — она очень пугливая птица! Очень пугливая! А вы говорите! Я заснул.
А дрофа и вправду пугливая и очень сторожкая птица.
Охотятся на неё вот так, как мы когда-то с дядькой Дорошем охотились: гарбу и воз обтыкают бурьяном, ветками с листьями, а потом, объезжая табун, потихоньку нагоняют на спрятавшихся охотников.
А самый интересный способ охотиться на дрофу — это подкрасться к табуну на выстрел и бахнуть.
Подкрадываться надо очень осторожно и очень издалека.
Заметили вы табун далеко, так километрах в трёх в степи, — ложитесь и начинайте ползти.
И всё присматривайтесь, чтобы так переползать — от кустика травки к кустику чертополоха или какого-нибудь бурьяна, курая и тому подобного...
Ползти лучше всего на животе, кепку — в карман, голову пригнуть низко к земле, потому что дрофа больше всего человеческой головы боится!
Вот так и подползайте, подкрадывайтесь!
То ничего, что на втором километре вашего подкрадывания вы уже будете ползти не штанами и не рубашкой, а голыми локтями и голыми коленями, что на третьем километре уже с колен и локтей кровь будет капать, — то ничего, это как раз и есть самые сильные и самые жгучие моменты охоты на дрофу, — никакая благородная и крупная дичь даром не даётся, а дрофа, если это не она, а он, дудак, имейте в виду, что он весит пуд, целый пуд, а смальца с него целый кувшин, а шкварок — полрешета.
Да ещё имейте в виду, что дрофиный смалец не только для каши, потому что это вам не гусиный смалец, а смалец дрофиный, он от рожи очень сильно помогает!
Вот само: пуд мяса, кувшин смальца, полрешета шкварок и никакой ни у вас, ни у соседей рожи.
Вот что значит дрофа!
Да ещё ко всему этому и горделивое:
— Дрофу убил! О!
Так что же вы будете смотреть на каких-то там три километра подкрадывания, на штаны да на рубашку и на ободранные колени да локти!
Мелочи всё это!
Не обращайте на них внимания и подкрадывайтесь дальше.
Подползти надо на выстрел, — это значит метров на пятьдесят-шестьдесят, не больше!
Дробь должна быть крупная — две-три пули, а то и картечь, потому что птица большая.
Ну, уже недалеко осталось, метров пятьдесят!
Последние усилия, ещё метр — и дрофы... поднимаются и летят!
Вы стреляете "в белый свет, как в копеечку", садитесь, рвёте нательную рубашку и перевязываете колени и локти!
А потом уже потихоньку идёте домой.
И представьте себе, что дрофы, как правило, срываются и летят всегда именно тогда, когда вам осталось проползти всего только не больше одного или двух метров.
Характер у них такой!
Вы, ясное дело, не поверите, но однажды я всё-таки убил дрофу.
Убил, не подкрадываясь, а просто так выстрелил — да и всё!
Небольшой, так с десяток, табунок дроф, вижу, летит и садится на свёкле...
Я бродил с ружьём в степи, охотился на перепёлок, а в запасе было у меня несколько патронов с крупной дробью.
Перезарядив свою централку, пошёл я против ветра по свёкле к тому месту, где сели дрофы.
Было это в августе, дул небольшой ветерок.
Свекольная ботва была высокая и лапистая, ветерок по ней тихонько лопотал, я медленно и тихонько шёл, и дрофы меня подпустили, потому что, очевидно, шум моих шагов заглушало лопотание ботвы.
Поднялись они недалеко, метрах в сорока, — я выстрелил, и — о радость! — одна из них камнем на землю.
Подбежал — есть!
Не скажу, чтобы это был дудак весом в целый пуд, это был не дудак, а скорее — дудочка, и до пуда ей было очень далеко.
А всё-таки — дрофа! Настоящая дрофа!
Домой я ехал гордый, с вокзала до квартиры шёл гордый, а как вошёл в дом, ни на кого и не смотрю.
Домашние все спрашивают:
— Что за птица? А я сквозь зубы:
— Что? Дрофа! Не видите разве — что?! Узнали родственники, знакомые, товарищи.
— Правда, что дрофу убил?
— Убил!
— Когда же на дрофу?
— Да заходите, — говорю.
Подсчитал я, сколько на дрофу придёт, — вышло человек двадцать.