Дикий гусь — это таки настоящий гусь, только — дикий.
Его можно есть, — так же, как и домашнего гуся, — с пряженой капустой или с яблоками, с гречневой кашей и так.
Разница между диким гусем и домашним гусем да дикой уткой такая, что дикий гусь никогда не плодится у нас на базарах, и для того, чтобы его жарить даже так, без пряженой капусты и без яблок, — его обязательно надо заполевать. А заполевать дикого гуся нелегко, потому что он у нас на Украине очень-очень редко плодится, а только перелетает весной на север, а осенью — на юг, — следовательно, только ранней весной и поздней осенью можно похвастаться, что:
— Да, — мол, — гусей там набил! Приходите!
Говорим мы это без всякой спеси, говорим мы это со скромностью, свойством, как вы знаете, присущим каждому настоящему охотнику.
Охотились мы с приятелем поздней осенью на диких уток на реке Оскол, на Купянщине.
Река Оскол — чудесная река, с прозрачной, ласковой водой, с камышами и пахучей осокой по берегам, с заливами и рукавами, с широкими на левом берегу лугами, что смотрят на божий свет бесчисленными глазами-озёрами, поросшими зелёными-зелёными шёлковыми ресницами.
Да и не только этим славна река Оскол, а славна она больше всего тем, что водится в ней очень редкая рыба — вырезуб.
А может, и не вырезуб, а что-то другое, только я прекрасно помню, что один рыбак очень давно нам рассказывал, что в ихнем Осколе такое плавает, что больше такого нигде не плавает.
Ну, бог с ним, пусть плавает.
Охотились мы, значит, охотились там на диких уток, довольно долго что-то охотились да и заполевали дикого гуся — казарку.
Правду, как и всегда, говоря, тот дикий гусь ни мимо нас не летел, ни мимо нас не плыл, однако мы его заполевали.
Как это делается, говорить не буду, потому что у каждого охотника в охоте есть свой стиль, следовательно, трудно мне всё это так типизировать, чтобы понятно было всем.
Заполевал гуся мой приятель, потому что у него было больше патронов, а я свои деньги забыл дома.
Но он меня успокоил.
— Ты, — говорит, — не волнуйся и от зависти не меняйся в лице: есть будем вместе!
Казарка была бита в крыло, а так больше ничего у неё прострелено не было, и она себе ходила, и даже, пока мы собирались ехать на станцию, ходила по хате и начала уже есть крошки от паляницы и пить воду.
Мы долго собирались выезжать на станцию, долго и очень любо да мило прощались с хозяевами, у которых остановились, потому что очень они были симпатичные люди, потом пели ту, как же она? — да ту, что вот:
Где ты, хмель, хмель, зимугаз, Что й не развивался...Когда ехали на станцию, пели уже не про хмель, а про огурчики:
Сама буду поливать Мелкою слезою...
А хозяин, сидя на возу, очень громко и высоко-высоко выводил:
...СЛЁ-О-З-О-О-О О-О-Ю!
Так громко и так высоко, что из дворов выскакивали люди и смотрели нам вслед.
— Что это такое? — спрашивали.
— Охотники поехали!Пели мы аж до самой станции. На станции сердечно попрощались с хозяином и сели в вагон.
Нам с приятелем хотелось петь ещё и в вагоне, но на боевые и героические песни у нас уже не хватало в голосах металла, и осилили мы только грустно-минорное:
Думы мои, думы мои, Горе мне с вами.
Дошли до вопроса:
Почему вас горе не усыпило, Как своё дитя? — да и замолчали.
Зевнули и сказали друг другу:
— Будем, наверное, спать!
А гусь-казарка с нами.
Укладываемся мы спать.
Корзины, куда можно было бы посадить казарку, у нас не было, до авоськи в то время человечество ещё вообще не додумалось, — возникла, значит, проблема, где гуся приткнуть.
Ехали мы в мягком вагоне.Приятель таки додумался:
— Я, — говорит, — возьму её к себе, на верхнюю полку! За мной она и будет сидеть! Сплю я не очень крепко, скорее — сторожко я сплю, вот я её и буду утихомиривать, если она забеспокоится!
— Ну, — говорю, — хорошо!
Полегли.
Проснулся я утром, смотрю — сидит мой приятель, спустив с верхней полки ноги, и мычит:
Почему вас горе не усыпило, Как своё дитя?
— Чего, — спрашиваю, — выводишь такую печальную да ещё с утра?
Приятель, ничего не говоря, протягивает назад руку, что-то такое берёт и показывает.
Смотрю: казарка.
Но уже не живая, а мёртвая.
— Упокоилась? — спрашиваю. — Как же это так?
— Выходит, — говорит, — усыпил! А я же сплю не очень крепко, — скорее сторожко я сплю! И вот видишь!
— Да вижу, — говорю. — Так ты бы уже пел:
Почему вас горе не усыпило, Как я дикого гуся?
Дискуссии о том, как теперь считать гуся: то ли его убито на охоте, то есть он законная дичь, то ли он упокоился собственной смертью, то есть он дохлый, — длились недолго.
Постановлено было считать его законной дичью, потому что его таки было, хоть и в крыло, но всё же подстрелено, и что он, как очень часто случается с подранками, потом потихонечку дошёл.
А о том, что казарка спала с приятелем на верхней полке, в мягком вагоне, в поезде Купянка — Харьков, забыть и никому не говорить.
Так и сделали.
Гуся съели по приезде на второй день.
Все крепко хвалили вкусного гуся, а хозяйка отрезала у него крылья, сложила их, будто веером, и принялась прибивать их как раз напротив письменного стола в кабинете моего приятеля, чтобы и кабинет украсить, и чтобы крылья эти постоянно напоминали ему его счастливую охоту на диких гусей.
Приятель посмотрел на такое к себе внимание да ласково и говорит жене:
— Благодарю тебя, моё серденько, за такое твоё внимание ко мне, но я очень тебя прошу: прибей эти крылышки у себя над туалетным столиком, потому что они очень красивые, они так украсят твою комнатку! Да ещё, к тому же, это будет мой тебе, моё серденько, скромный подарок.
Да и поцеловал мой приятель свою симпатичную жену.
А она его поцеловала.
. Как враги вообще весенней охоты, мы большей частью охотились на диких гусей осенью, когда они летят в вырай, останавливаясь у нас на Советской Украине, чтобы отдохнуть и попастись на изумрудных всходах буйной озими.
Ночью они пасутся, а днём прилетают на озёра и плавают себе, весело гогоча.
Одно плохо, что никогда они не плавают возле берега, а плавают посреди озера, озёра выбирают большие, так что заполевать их очень и очень нелегко.
Дикий гусь — птица весьма осторожная и весьма сторожкая, подкрасться к нему трудно.
Случайно, ясное дело, может на вас налететь стая гусей, случайно иногда можете и наткнуться на гусиную стаю, высунувшись внезапно из-за камыша, — но что это за охота, когда она случайная.
Настоящий охотник на случайность не рассчитывает, ему интересно охотиться по определённому плану, по определённой системе!
Случайно можно и тигра бахнуть, но за этот случай никто не даст вам звания:
"Тигриная смерть!"
Одной благодатной осенью мы с приятелем решили поохотиться на диких гусей как следует, по-настоящему.
Мы знали большое озеро, где каждый год гуси осенью останавливались и жили недели две, а то и больше.
Говорили мы об охоте на гусей, сидя на лугу под скирдой сена, вечером, после того как постояли на утином перелёте.
Был ещё с нами чудесный охотник Иосиф Евдокимович, у которого мы останавливались, приезжая из города на охоту.
Слушал он, слушал наши споры, а потом и говорит:
— Нет, хлопцы! Дикий гусь не такая вещ, чтобы так легко было его подстрелить. Дикий гусь — зверь очень мудрящий, и подлезть к нему никакого способу нет! Сорок два года я охочусь, видел тех гусей вот тут, на озере, силу-силенную, а чтобы хоть одного подстрелить, так-таки и не подстрелил. А один способ, чтобы гусей настрелять, знаю. Один пан когда-то сюда к нам приезжал из города. Да! Это ещё было, вот не припомню, то ли после турецкой войны, то ли после гапоновской. Нет, мать-таки, после гапоновской. Так-так, после гапоновской, потому что после турецкой я ещё парубком был, а после гапоновской Василя моего мы крестили. После гапоновской, значит! Да! Так тому пану очень хотелось гусей настрелять! Вот он и придумал. Взял большую бочку, обтыкал её всю бурьяном да посреди озера и затопил. Накидал на дно тяжёлых камней да и затопил посреди озера. Так, чтобы можно было в неё влезть, сидеть и стрелять. И сделал он это задолго до того, как гуси прилетают, чтобы птица привыкла, что что-то такое торчит в озере. Тогда она не будет бояться ни сесть возле бочки, ни подплывать к ней, а озеро, вы же знаете, хоть и большое, но неглубокое, — поставить посреди него бочку можно. Поставил он...
— Ну и настрелял? — с интересом спросили мы.
— Настрелять он, что и говорить, не настрелял, потому что в субботу перед воскресеньем, когда он должен был приехать и в бочку садиться, вредные мальчишки из бочки камни повыбрасывали и целую ночь с той бочкой в озере возились! А способ, сами видите, очень хороший!
Мы ухватились за этот способ.
Достали подходящую бочку, поставили её, накидав на дно больших камней и обтыкав бурьяном, посреди озера, приблизительно за неделю до того, как должны были прилететь гуси.
Приятель на то время взял себе отпуск и присматривал за бочкой, чтобы, чего доброго, и над нами мальчишки не подшутили, как над тем паном...
Поставили мы её в воскресенье.
А на следующее воскресенье должен был приехать и я, — предполагалось, что за неделю уже будут гуси.
Я приехал в субботу под вечер.
— Гуси уже, — говорит мне приятель, — появились. И не очень бочки боятся! Подплывают к ней, да и, летя на озеро, не боятся возле неё садиться. Сегодня можно уже в бочку садиться. Так как мы будем, — спрашивает приятель, — жребий тянуть, кому первому садиться, или как?
— Садись, — говорю, — ты первый, а я завтра ночью сяду, потому что отпросился я до вторника.
— Хорошо!
Так вот мы и решили.
Тогда, правду говоря, не очень мы соблюдали святое охотничье правило, а именно: идёшь на озеро, так заряжай хорошо ружьё и не слишком заряжайся сам.
Вылетело это правило у нас тогда из головы.
Перед выходом на озеро сели мы ужинать.
Долго ужинали, потому что идти садиться в бочку нужно было перед рассветом — не ложиться же спать, а то ещё проспишь! Вот мы себе и ужинали!
Перед рассветом вышли.
Ружья, хоть и тяжело было идти, мы, однако, взяли, взял приятель с собой в бочку ещё бутылку того, что греет (на случай — замёрзнет!).
Пришли мы к озеру, немало там повозились, пока приятель в лодку сесть прицелился, а таки, в конце концов, прицелился...
Отвёз я его к бочке.
Возле бочки тоже немало хлопот было, пока я его в ту бочку посадил.
Посадил и поплыл к берегу.
Не успел отъехать метров с полсотни, слышу — кричит:
— За твоё здоровье! Холодно!
Доехал я до берега, подтянул лодку и сел под копной.
Подошёл и Иосиф Евдокимович.