Я подошёл к крайнему окну и посмотрел наружу. Снаружи была страшная тёмная ночь,— чёрное, как бархат, небо. Взглянул я на край неба, там блеснула звезда, но такая большая, как глаз, и такая ясная и красивая, словно драгоценный камень. Взглянул я на другой край неба, и там выступали звёзды и мерцали, будто глаза смотрели на меня; а дальше всё небо покрылось большими звёздами, красными, белыми, изумрудными. Мне легче стало на сердце; я чувствовал, что на небе снова начинается жизнь вместо чёрной смерти, и мне стало веселее при звёздах, словно среди дорогих, милых людей.
Подхожу я к среднему окну, как взгляну,— а снаружи утро. Небо синее, словно синее море, а край неба пылает красным огнём. Крохотные облачка, будто стадо лебедей, нежно краснели над землёй. На земле цвела красная весна. За окном был садик весь в белом цвету, а на цветках блестела роса, как бриллианты. В окно потянуло духом весны, духом той жизни, молодой и свежей, что нисходит на сердце радостью и надеждой. Снаружи было тихо,— ни шороха! И вдруг на яблоне защёлкал соловей, а где-то между вербами откликнулся другой, а дальше и третий. Защебетали соловьи, словно весь сад защебетал, будто пел каждый куст, каждое дерево, осыпанное цветами. Жизнь, жизнь начинается на свете! Молодая и свежая жизнь! Я помню, как напротив меня на синем небе торчали редкие ветки абрикосов и персиков, будто облитые молоком и лебединым пухом; я помню, что у самого окна стояла яблоня, вся в больших розовых букетах, а одна ветка влезла в окно, прильнула к розовой колонне. Я приложил к горячему лбу её листья и цветы и почувствовал, что весенняя жизнь входит в меня, впитывается в мою душу, льётся в сердце, словно песня, словно поэзия... Взглянул я на пышные сёла, на горы, на белые хатки,— и там просыпались люди, скрипели дверями, шли к колодцам за водой. Долго я стоял и чувствовал, что и моя душа оживает и молодеет жизнью весны...
Подхожу я к третьему окну,— как взгляну во всю его ширь, а снаружи пышное лето, самая середина лета, самый полдень... Какая роскошь! Какая жизнь! Как вся природа волнуется, прямо клокочет жизнью! Солнце среди неба блестит, как золото, и осыпает золотом землю. Прямо напротив меня тихо поднимался пригорок, насколько только мог окинуть глаз, и упирался в синее небо; и весь тот пригорок был залит морем пшеницы, ржи, морем колосьев. Со всех сторон то море обступили и окружили зелёные дубовые леса и своим тёмным листом ещё больше напоминали высокие берега над морем ржи, жёлтой, как золото, пшеницы, жёлто-оранжевой, как жар. Волны колосьев то врезались полукругом в лес, то забегали узкой речкой или заливом глубоко в дубраву, то охватывали зелёные островки из дубов и грабов. Я узнал полосы украинских полей, я узнал украинских жнецов, узнал украинскую песню под дубравой, и сердце моё забилось быстрее. Нигде я не видел надсмотрщика, который пялит ястребиные глаза на чёрные руки украинца. Песня весело лилась из вольной груди, и я почувствовал счастье того края. Взглянул я направо, там росли и млели на солнце зелёные роскошные садики, виноградники. Какие-то люди, красиво одетые, счастливые и весёлые, работали в садах. А вон там под деревом сидит гурьба, обедает, а молодая девушка читает книгу, склонив красивое личико над страницами. Какие одежды! Какие песни! Я словно смотрел на чудесную сцену всемирного театра и не мог налюбоваться всевозможными песнями. С поля долетала до меня украинская мелодия, как аромат розы; из сада снова летела какая-то горячая, восточная или южная мелодия, а там дальше пели уже какую-то оригинальную песню с оригинальными словами; как молодое вино, играла та мелодия. Сколько жизни в той воле, в той оригинальности! Куда ни глянь, всюду иное диво на богатом свете, иные лица, иная поэзия, иная красота богатой земли.
Взглянул я налево от себя,— а там снова новая картина, новая красота. Там синело озеро, а вокруг него стояли высокие горы. Над озером стоял красивый, хоть и небольшой город, не китайский, не турецкий и не украинский, а красивый европейский город,— красивый, белый, опрятный, как игрушка. Одна его часть спустилась к озеру и заканчивалась каменной пристанью, а другая словно ползла на высокую гору, обрывавшуюся скалой прямо посреди озера. На скале стояли чудесные храмы, невысокие, но чистые домики. Я видел каждое блестящее окно в домах, каждый камешек мостовой, чёрные дорожки асфальтового тротуара. Я видел гурьбы бодрых детей на виллах над синим озером, слышал звук рояля из окна на горе, и тот звук звенел серебром над водой. Какая тихая человеческая жизнь! Каким добром и счастьем налилось моё сердце, налилась моя душа! Я проснулся и был хоть во сне счастлив на одно мгновение.
1875 года.