То будут старые, бедные вдовы, или их внуки, или старые деды, что жмутся возле своих детей и каждый день слышат, каким они в хате тягарем стоят, или это будут молодые женщины с малыми детьми, которых мужья покинули и где-то в большом городе о них забыли. Они будут чередой идти в поле, проходить мимо крестов, которые теперь никакая зелень не закрывает, оставят за собой блестящие, гладкие, стальные дороги и разойдутся по седым монотонным стерням; дети будут искать колосья, а старые — прошлогодние ковинки. [ ]
И дед Михайло будет идти со своими внуками, с двумя мальчиками и с Оксаной, самой старшей среди них. Мальцы будут, как жеребята, то обгонять деда, то отставать далеко позади, а Оксана всё время будет идти рядом. Дед понесёт на плечах дрантливую чёрную веритку [ ] и будет покашливать. У Оксаны в руке будет хлеб для мальчиков и для себя. То будет самый полдень, и дед всё будет говорить Оксане:
— Это солнце, сынку, уже с морозцем.
Будут они идти, идти и остановятся на одном поле. Дед станет у межи, Оксана пойдёт серединой нивы, а мальчики начнут искать по полю дучи [ ] — ямки, ясные колодцы и кнуты да ножички, потерянные пастухами.
Оксана будет поднимать каждый колосок, что попадётся, и все складывать в левую руку, а когда пучок станет толстым, она будет откладывать его над овражком, чтобы потом легко найти. Будет выискивать ложбинки, рвы, потому что там больше всего колосьев. Сто раз в минуту она будет наклоняться и будет выглядеть, как самая усердная работница. Вскоре у неё перед глазами начнут бегать то синие пятна, то одна половина нивы будет такой, как должна быть, а вторая станет вся зелёной. Она остановится, прикроет ладонью глаза и постоит минутку, потом вдруг уберёт руки от глаз — и вся муть пропадёт. Или запоёт песенку, споёт её только себе потихоньку, с большим стыдом и светлой радостью, что уже может петь. Будет класть ноту к ноте и слово к слову с дрожащей неуверенностью, как маленький ребёнок, который впервые учится ходить и с радостью ставит белые ноги на землю. И всякий раз, поднимая колос, она будет обрывать свою песенку и начинать её снова с новым дрожанием тоненького голоса — как паутина, что трепещет на стерне. А когда дойдёт до края, сядет на полевой дорожке и подопрёт голову совсем маленьким кулачком, похожим на головку чертополоха, который будет над ней шептать тихое пророчество всей её жизни...
Дед, наоборот, петь не будет, а согнётся дугой и начнёт кашлять.
— И не понять, что там не даёт вздохнуть: кабы грудь разрезать да выбросить оттуда эту запёкшуюся кровь, то, может, ещё пожил бы немного...
И он дальше будет вытаскивать ковинки, и будет кашлять, и присаживаться. А вместе с работой на него будут налетать думы и про осень, и про зиму, и про весну. Где-то в голове закипит такое, что он забудет и про ковинки, и про кашель...
— Когда есть чем протопить зимой, то и есть меньше хочется. Утром встань, отгреби снег от порога, наберёшь в шопе [ ] ковинок, насыплешь под печь — и в хате сразу веселее. Катерина сварит кулешу, дети повстают, и уже есть для них горячая ложка борща, и тёплая печь, и тебе, деду, меж ними тепло. А если не мож лучше, то и так добро. Ковинка, как сухая, то она очень хороша...
И он будет дальше выгребать их с охотой и с большей силой. Но мысль будет догонять мысль, и он их не отгонит.
— Лишь бы не умереть до того, как мальцы подрастут, — было бы счастье, бо я бы всё это межи люди розтрутив, чтобы само на себя работало, а дурная женщина — что она знает? — только плакать! Я бы всё это на дорогу справил лучше, чем она...
Теперь он позовёт мальчиков. Они прибегут к нему с выдолбленной тыквой.
— Мой-ня, а вы чего Оксане не помогаете, а есть хотите? Идите, поиграйте немного возле неё, ей скучно.
Мальчики пойдут к Оксане, а дед будет дальше прясть свои думки.
— Мальцы здоровые, рослые, абы только дочекаться! Меньший — такой штудерный [ ] , как старый. Зимой всё добивается сапог, говорит, что на печи ему недобре. Сколько смеху с него, что если бы умер, то и мы бы осиротели...
Он будет глядеть на солнце, не опустилось ли низко, и на ковинки, достаточно ли их назбирал. Потом позовёт Оксану, чтобы шла помогать ему сносить ковинки и оббивать с них глину. Они снесут их в одну кучу и начнут оббивать бучками. Над ними поднимется столб пыли, дед будет кашлять. Оксана будет прищуривать глаза, а мальчики есть хлеб. В это время солнце будет к закату. Из окрестных сёл на ниву приплывут звуки колоколов и будут стелиться вместе с росой по стерне, по дорогам; заблеют овцы и заголосят пастухи, по полю пахари будут выбрасывать плуги из борозд и собираться домой. По долинам поднимется седая мряка, вороны полетят к садам, в село, а псы побегут домой, потому что уже не смогут ловить в поле перепёлок.
Дед Михайло будет креститься, сбивать пыль с сорочки и сильно кашлять. Потом он набьёт полную веритку ковинок, внуки помогут взвалить её ему на плечи, и они выйдут на дорогу. Оксана будет нести свои снопики колосьев, а мальчики прятать те ковинки, что упали из веритки, за пазуху. Пока дойдут домой, пазухи у них сильно раздуются, а животы станут чёрные-пречёрные от пыли.
В селе они все встретятся: и бедные вдовы, и их внуки, и деды, и молодые женщины, которых мужья покинули,— все с ковинками и со снопиками колосьев. Они возвещают, что приходит осень.
— Ковіньки — здесь: сухое бадылье.
— Дрантлива верітка — драное рядно.
— Дуча — яма.
— Шопа, шіпка — сарай, навес.
— Штудерний — хитрый, сметливый.