Он такой маленький панок в таком маленьком городе, где много жидов и один панский склепик. Этот город стоит посреди сёл, как окаменевшее село, как падаль, вонючий, как мусорник целого повета. В торговые дни он оживает, пестрит сёлами и веселится. На рынке стоит коме-диантская буда; какие-то страшные музыки играют в ней, страшные бестии скалят зубы с полотен буды и какая-то панна восковая гремит в бряцающие тарелки. А перед будой стоят сельские люди во всяких нарядах и смотрят. Вся толпа уставила глаза на деревянного балагура, что выбегает с крыши буды и зазывает всех внутрь, махая руками. Смех, гам, слёзы от смеха. К балагуру выходит деревянная девушка и обнимается с ним. А смеху на рынке столько, что жидам уши деревенеют, что паны в канцеляриях с кресел вскакивают. Весь смех из сёл пришёл на рынок. Старые мужики тянут сыновей и молодых женщин за плечи, чтобы идти по делам, а тем и в голову не приходит бросить комедию. Лишь под вечер масса расползается и оставляет пустой, гадкий рынок, чтобы было где забавляться жиденятам.
В таком городе живёт маленький панок. Он на пенсии, детей не имеет и жены не имеет. Сам уже седой, в серой шляпе и в серой одежде. Целый день сидит в панском склепике и молчит. Как другие паны пробуют с ним говорить, так он на то время тянет из стакана пиво и потом забывает отвечать. Самый старший гость, пан староста, тоже не может к нему подступить. Панок молчит целый день в склепике и ждёт мужиков. Так как иногда какую-нибудь мужичку кто-то пошлёт в панский склеп за таким вином, что от сердца отъедает, или за таким крепким чёрным сахаром, что от него отпускает в груди, то она станет перед склепом и не решается зайти. Тогда наш панок выбегает из склепика и говорит:
— Почему не идёте, чего боитесь? Заходите и говорите, что вам нужно, я вам помогу.
— Потому, прошу пана, как-то не смею идти меж панов.
— Ты, ґаздиня, дурная: за свои деньги ты имеешь право.
Мужичка входит, а панок хлопочет возле неё, будто она к нему в гости пришла. Она хочет целовать всех панов по рукам и не имеет смелости.
— Не целуй, не лижи панам руки, потому что ты ґаздиня, ты лучше ґаздиня, чем панна, потому что у тебя свой грунт. Мужичка глядит на панка, дивится и стоит.
— Говори, что тебе надо, только смело: пора уже, чтобы украинские ґаздини знали своё достоинство. Ты панам рук не целуй, потому что они на тебе живут, они твои слуги.
Паны хохочут, мужичка уже по-настоящему боится, а панок смотрит на панов и злой, очень злой. Потом справляет мужичке дело и выводит её из склепа. Перед склепом приказывает ей, чтобы панов никогда по рукам не целовала, чтобы раз пришла в разум и уважала себя, потому что паны — воры, разбойники. Мужичка смеётся, благодарит его за выгоду и идёт. А панок возвращается в склепик и смотрит на панов сверху и посвистывает себе так весело, что лицо у него молодеет, глаза проясняются.
— Вы бунтуете хлопов, я велю вас арестовать,— говорит и смеётся староста.
Панок тянет пиво и в ту сторону не глядит.
— И кто бы это подумал, что за анархист из этого пана Ситника?
Панок ещё молчит.
— А ведь ходил вместе с нами, забавлялся, в карты играл, а на старости таки показал московскую душу. Москаль москалём.
Паны хохочут, забавляются, а у Ситника аж глаза кровью наливаются.
— Раз я больше не хочу крови пить, как вы, и после обеда затыкать подушками окна, чтобы спать; я умирать должен где-то в эти дни, так я хочу хоть немного перед богом стать чистым.
— В баню, пане Ситник, в баню за двадцать центов, го-го!
— Будет вам баня когда-нибудь, вот это будет баня!
— Что ж, если взбунтуете народ, если косу возьмёте и хлопы за вами, тогда могла бы быть баня, но вы не такие уж злые.
Панок суетится, потому что в склепик вошли двое мужиков и стали у порога.
— А вы чего хотите? Не стойте так, как воры, потому что вы паны себе, ґазды.
— Мы, прошу пана, выпили бы по склёночке вина, потому что говорят, что тут хорошее, что в трунку поправит, а жиды — воры.
— Идите за мной во вторую станцию, там сядете, скажете себе дать, как люди...— говорит пан Ситник.
— Зачем, пане, мы вот тут постоим, нам ещё садиться надо, времени нет.
— А видите, какой вы тёмный народ: а немец тоже хлоп, да посмотрите на него, как он сюда придёт. Прямо прёт, садится — и баста!
Панок показывает, как немец идёт, как садится.
Паны хохочут, мужики стали ни в пять ни в десять. Они опустили головы и не знают, что делать.
— Идите, не будьте скотиной, сейчас идите! Вы боитесь этих панов? Да это ваши наймиты, вы их кормите, одеваете, а вы перед ними — пляцком!
Мужики краснеют, потеют от стыда и идут за панком. Садятся во второй комнатке возле стола и молчат. Он звонит.
— Прошу литр вина нам дать...
— Прошу, пейте, не оглядывайтесь так, будто меж збуёв попали. Я ваш человек, я из вашей кости и крови.
— Дай вам боже здоровья, пане.
— Паны меня взяли меж себя, я им служил, я про вас забыл, я играл с ними в карты...
— Паны имеют свою забаву, мужики опять свою, каждый имеет своё.
— Не так! Это так теперь есть, что раз ты украинец, то должен держаться с украинцами, а если не держишься, то ты последний лодыра, драб и разбойник, понимаете?!
— То правда, пусть каждый свою веру держит.
— А видите, а видите! Я не был таким лодырою в молодости! У меня в хате была одна икона: я её где-то купил и повесил, украинскую икону одного митрополита. Но говорит мне раз один пан: "Я к тебе приду с визитом".— "Прошу, прошу очень",— говорю я и иду домой, и ту икону со стены — да под кровать. Ко мне паны часто заходили, а я всё ту икону прятал, каждый раз.
— Так, пане, человек боится, чтоб чего не прошкробал, чтоб штерна не врезали, потому что паны не любят мужиков, вроде руснаков, как это называется...
— Так вот, знаете: я ту икону снимал со стены и обратно ставил лет двадцать. А под конец мне её стало жалко. Вот так смотрю на неё, а она будто злая на меня. Не злая, а вот так, будто плакала на стене. Мне казалось, что как меня нет дома, то она плачет громко на всю хату...
— А разве может такое быть, чтобы икона плакала?
— Вы меня не понимаете: мне так казалось, что она плакала, и я не раз подкрадывался под мои окна и прислушивался к тому плачу. А однажды я вышел из казино уже за полночь и иду домой. Подошёл под окна, слушаю — плач; слушаю лучше — таки плачет... Мне стало страшно, не знаю, идти в хату или вернуться? Стою, стою, дрожу, боюсь. Собрался я на отвагу...
— Это самая полночь, пане, это опаснейшее, злое тогда имеет силу!
— Да вы меня не понимаете: это меня совесть так пила, так мучила, что мне даже голос послышался. Вхожу я в хату, едва на ногах стою, ничего не слышу. Зажёг свечу, боюсь на икону взглянуть. Ложусь и прямо хочу на икону посмотреть, а отваги нет... Глянул — а она заплаканная. Меня в горячку, меня в дрожь бросило, я зубами клацаю...
— Да это ж не страх, пане, одному с такой иконой в самую полночь быть!
— Долго я тогда болел, думал, что уже будет капут! Позвал я к себе нашего священника, рассказал ему, готовлюсь к смерти... Но бог меня помиловал. После болезни я сразу вышел со службы, подался на пенсию и сказал себе, что своих людей стыдиться не буду, что буду с ними жить и буду их защищать. Я уже слаб, долго вам не помогу, но пока ещё хожу, буду за вами ходить, как грешник, и умолять вас: не отталкивайте меня...
— Дзинькуємо вам, пане, что вы с нами так красиво заговорили, дай бог, чтобы таких панов было много, дай вам боже спокойную старость...
— Нет, это я вам должен благодарить, потому что я ходил по вашей кривде, как по мягкой подушке, у меня не было того опамятования...
Панок расплакался, а мужики смотрели на него и говорили:
— Пане, да дайте же покой, не тревожьтесь, мы на вас не сердимся, а нам что до того, как паны живут: у них своё право, а у нас своё.
— Вы меня не понимаете, как вы меня не понимаете! Я хочу, чтобы вы были людьми...
— Да мы, пане, сколько можем, то стараемся вас слушать, потому что вы учёные и можете нам дорогу показать.
— Да, да, дорогу надо знать.
— Добрый какой-то панок это должен быть.
— Видать, чуть пьянчужка, но добрый человек.
— Есть такие паны, что как напьются, так и плачут, как мужики...
— Э, есть и среди них такие мягкие,— говорили два мужика, домой идя.