Сидели мы с Домахой Петровной в садку под грушей. Сидели мы на бугорке, видно было за садком подмет, на подмете зеленел конопляный ковёр, за подметом голубела речушка.
Наступал вечер, тьохкал соловей, цвела, аж дурела от того цвету, груша, отцветали вишни, высовывалась в огороде из рыхлого чернозёма картошка, в гнезде, что на столбе на колесе, грела аистиха будущих аистят, ласково под тыном квохтала квочка, созывая жёлтеньких цыплят, которые только позавчера сбросили с себя яичную скорлупу, мекал в загончике время от времени телёнок, скучая по маме, что ещё не пришла с паши… Прогрохотал по улице трактор, прогудел вверху "Ли", направляясь на Киев, а мы с Домахой Петровной сидели, разговаривали.
Каждый, значит, делал своё дело.
Услышав "Ли", Домаха Петровна промолвила:
— Не летала! Отроду не летала!
— А вы, — говорю, — полетите.
— Боюсь. Очень высоко. Если бы чуточку ниже, полетела бы.
Домаха Петровна дошла уже до того возраста, когда:
— Э! Уже недовижу нитку в иголку вдеть. Если кто вденет, то ещё штанишки Ваське полатаю. Ну и рвёт, ну и рвёт, пакостный мальчишка, горит на нём всё. А как поругаюсь, так никогда не смолчит.
Сразу мне:
— Как такой, — говорит, — буду, бабушка, как вы, то и у меня штаны целые будут, как у вас, — говорит, — юбка.
— Вот такие теперь внуки пошли. И в кого оно удалось… Я отроду такой не была.
— То, — говорю, — бабушка, такие внуки, что на самолётах так летать будут, как мы с вами теперь пешком ходим.
— Васька такой. Тот будет летать. Как вот оно загудит вверху, так он как упрётся взглядом, — ну, с места его не сдвинешь. Смотрит, смотрит, — а потом аж подпрыгнет на месте, — так вот его туда вверх тянет.
— Будет летать, бабушка, будет.
— Ох, и мальчишка. "Я, — говорит, — фашистам ни папку, ни мамку никогда не прощу". А вот как-то прибежал домой да ко мне:
— Снова, — говорит, — бабушка, "шершень" загудел. По радио вот в сельсовете слышал. Да вы, — говорит, — бабушка, не пугайтесь, мы тому "шершню" крылья пооббиваем.
Я сразу не понял и переспрашиваю Домаху Петровну:
— Что, — спрашиваю, — за "шершень"?
— Да разве же вы не слышали, что ли. Аглицкий вот "шершень". Тот, что к нам в войну приезжал. Да слышали вы про него.
— А-а-а. Слышал, слышал.
— Так, говорят, снова загудел. Тогда, как война шла, так не гудел, а только ласково крылышками трепал, а теперь, видишь, гудит, да, говорят, сердито гудит. Аж жужжит. Чего ему надо?
— "Шершень", — говорю. — Вот и гудит.
— И вот оно думает, что раз оно "шершень", так оно нас и напугает. Да вы только гляньте. Год же только без той проклятой войны живём, а и у меня уже хата новенькая. Да и всюду по селу хатки новенькие белеют. И грушка моя вон как расцвела, а при немцах никогда так не цвела. И вишеньки мои, как молоком облитые… И дерево знает, для кого оно растёт, для кого оно цветёт, для кого оно родит. Не для немцев, а для нас оно родит. И не для "шершня" оно родить будет. Не так ли?
— Так, бабушка, так.
— А на подмет мой посмотрите. К конопле меня приделили. Видите, какая: как щётка. И прополю, и досмотрю. И посконь выберу, и матёрку. И намочу, и вытреплю. Да насучим крепких-крепких ниточек, да наплетём сеточек, да всех "шершней" и переловим. Чтобы сердито не гудели. Не вырвутся, потому что нитка у меня крепкая будет.
А я смотрел на бабушку Домаху Петровну, и было у меня на душе спокойно.
"Шершни" гудят, а мы День Победы празднуем.
Празднуем в радости и в творческом труде.
Пусть гудят.
А как догудятся, — ну что ж, — придётся день второй победы праздновать.
Если не нам, то бабушкиному Ваське, что так пристально в самолёты всматривается.