Публика на плотине только рты поразевала от такого дива. Снова свистнула ракета. Музыканты заиграли козачка. Писари и писарши, фершал, дьяк и их жены пошли в пляс.
— Ты только глянь! Как крутятся, как черти в аду! Да все такие красные, будто с них кожу содрали, — гомонили люди на плотине.
— А писарь! Как ножками дрыгает! Будто козел! Ты только глянь! — смеялись на берегу мужчины.
— А писарша хвостом остров метет, словно веником, — отозвалась одна любопытная молодица, — ой, смотри-ка, кума! Как головой крутит! Словно лошадь в Спасовку.
— А ну, пойдет ли и голова выделывать выкрутасы, — сказал один мужчина, — вот они пропивают да протанцовывают общественные деньги, а громаде досталась дуля.
— Они пропьют деньги, а мы посмотрим, да только тем и разживемся, — сказал один дядько.
Еще долго пели певчие и играли музыканты. Старшина и богачи пили да шутили. Писари танцевали. Уже и певчие охрипли, уже и на дворе начало светать. Свечи в фонарях догорели и потухли. На востоке небо покраснело, как новая красная запаска на богачке. Соловьи пели так, что вербы эхом отзывались. Ночь была душная, горячая; утро было теплое. Уже совсем рассвело, когда пьяные гости начали садиться в лодки. В одну лодку сели пьяный фершал с женой, молодой писарчук и дьячиха.
В лодке было немало воды. Дьячиха поставила посреди лодки стул и села на стул, подобрав подол нового платья и юбку. Музыканты заиграли польку. Лодка уже отплыла довольно далеко от островка. Веселая полька раззадорила фершала. Он поднялся, словно его кто шпилькой уколол, да давай танцевать в лодке. Лодка закачалась. Фершалка начала кричать: она боялась, чтобы лодка не перевернулась, потому что не умела плавать. Фершал ненавидел свою жену, любил свою соседку-молодицу, что жила в противоположной хате через сени. Не вздумалось ли ему утопить свою губастую курносую? Курносая верещала на весь пруд, а фершал подпрыгивал в лодке и дрыгал ногами. Лодка перекосилась и сразу перевернулась. Все крикнули, как в один голос, и нырнули в воду. Дьячиха хорошо умела плавать и быстро выбралась на плотину.
Фершалка стала тонуть и кричала исступленно. Молодой писарчук нащупал ее в воде, взял на плечи и поплыл к берегу. Фершал для шику нарочно еще довольно долго плавал, да еще напоказ, и долго хлопал руками по воде. А старшина и певчие хохотали на островке, а музыканты подыгрывали дробного козачка.
— Вот хорошо! Под музыку и тонуть хорошо, а купаться в пруду так еще лучше! — кричал голова с островка на плотину.
Уже солнце всходило из-за леса, уже люди выгоняли скотину к стаду, когда островок опустел и лодки перевезли на берег и музыкантов, и певчих, и пьяного голову, и пьяных богачей. Жабы квакали, как бешеные, соловьи щебетали в вербах, встречая ясное майское солнце. По плотине вились мокрые полосы, словно мокрые дорожки во все стороны.
Фершалова соседка, полюбовница, встала поздно, глянула в окно и от удивления вытаращила глаза: на плетне на солнце висела фершалка, раскинув руки на кольях, а рядом с ней болтались будто козлиные фершаловы ноги, оттененные фершаловой шляпой, повешенной на кол. Дьячиха прибежала домой, сняла платье и сорочку, выкрутила и повесила в поветке сушить, чтобы соседи не видели. Она чуть не плакала, потому что на платье лилового цвета откуда-то взялись чудные узоры из ила, навоза и баговинья. Это было у нее самое лучшее праздничное новое платье. Дьячиха была не из тех старых дьячих, что сами воду носили и на речку ходили белье стирать. Она обставила свою светлицу канапой, стульями и столиком, в углу над образами повесила две кисейные занавески от потолка до пола и обколола их розами, букетиками и пучочками дешевых перкалевых роз. Все, бывало, она сетовала, что ее муж не хозяйничает, а только на скрипочке играет да ноты пишет, а она одна всему дает лад и в хате, и на дворе. А тем временем она наняла себе служанку, а сама все сидела на крыльце да языком молола.
Проспав почти целый день, голова, старосты и писари снова вечером собрались на островке допивать недопитое и пропивать те деньги, что сложили за честь и почет на общественном обеде. Снова засуетились лодки на пруду, снова замаячила в лодке фершалова борода. Дьяк привел певчих. Прибыли и музыканты. Дьячиха приплыла на лодке уже не в лиловом, а в пестром платье. Фершалка, знать, была не очень пугливая, потому что снова выскочила из лодки на островок. Богачи не забыли, что писарь пригласил их допивать магарыч. Снова запели певчие веселых песен, заиграли музыканты. Ели уже немного, зато пили много, только у всех не хватало той силы, что была вчера. Малые певчие просились домой, как только солнце начало садиться, потому что им хотелось спать. Дьяк посадил их в лодку и хотел перевезти на плотину.
— Не пущу! — крикнул голова Новохацкий.— Как же так гулять без певчих? Это не по-божески! Да вернитесь же! — кричал он с берега дьяку.
А лодка с певчими не возвращалась. Голова вскочил в душегубку и погнался за певчими, чтобы перехватить их лодку и вернуть к островку. Он круто повернул лодчонку перед самым дьяком. Легкая лодчонка — круть! — и Новохацкий полетел вниз головой в воду. Суконный жупан закатился, — и перед певчими мелькнули две ноги в сапогах, торчавшие над водой. Голова дрыгал ногами, словно гусыня, которая достает головой жабуринье на дне.
На островке захохотали, будто заржали. Певчие смеялись и поскорее уплывали лодкой к плотине. Голова вынырнул, поплыл к берегу и спрятался в лозах. Там он снял с себя мокрую одежду, выкрутил, снова оделся и вернулся лодкой на островок.
— Вот и я искупался! Теперь не буду смеяться над вами! — говорил голова и стукнул чарку водки, а потом выпил два стакана чаю.
Голова сох, аж паровал возле самовара, словно котел с кипятком. Скоро на нем протряхла одежда в горячем воздухе. Водка гнала из него пар, словно пламя. До двух часов ночи они все еще пили, пока не утомились.
Писарю этот пир не сошел даром. На другой день вечером его обступили мужчины возле управы и прицепились к нему.
— Зачем вы со старшиной пропиваете наши общественные деньги? Почему не позвали всех хозяев? — кричал один горячий дядько.— Вы воры, взяточники!
И, слово за слово, — брань заклокотала. Дядько ударил писаря кулаком по спине. Писарь дал ему сдачи кулаком по затылку. Началась драка. Писарчуки выскочили из управы защищать своего принципала, а тем временем писарь прыгнул через плетень, словно козел, и спрятался в огороде да и пересидел там лихую годину, пока не разошлась разъяренная беднота.