Когда-то, уже давненько, поехал я весной к одному моему доброму приятелю, директору совхоза на чудесной нашей Полтавщине.
Просто так поехал: на поля посмотреть, на луга, на зелёные весенние пшеницы...
Да и ходили мы с приятелем межами да обножками, рвали сокирки, васильки, чудесную ромашку.
Директор прикидывал, какой у него должен быть в этом году урожай, ворчал, что в пшенице берёзки немало, синие васильки и нежные сокирки да колокольчики вырывал люто и бросал на межу:
— Сорняк! Вредители!
— Красивые же, — говорю я, — цветы!
— Красивые, да вредные. Лучше бы я этой красоты не видел. Больше бы центнеров у меня в закромах зерна было.
— Да это так! — говорю.
— Я бы лучше, — говорит директор, — гектара два-три выделил, чтобы насадить там и васильков, и сокирок, и ромашки, и берёзки, и колокольчиков... Для таких, как ты. Идите и любуйтесь, рвите, делайте букеты да венки. А чтобы они мне не торчали вот тут среди ржи и пшеницы... На тех двух гектарах пусть бы себе поэты декламировали:
Колокольчики мои,
Цветики степные...
— Ох, как было бы хорошо, чтобы уже не видеть на пшеничных и ржаных полях этих "степных цветиков", — добавил директор.
В это время директор как-то так внезапно задрал вверх голову, снял фуражку, машет ею и кричит:
— Привет! Привет! Пожалуйте, пожалуйте!.. Куда это вы летали, друзья мои самые искренние? Я посмотрел вверх. Над нами летела огромная стая чибисов.
— Вот если бы ружьё, — говорю я, — можно было бы несколько штук одним выстрелом сбить! Сколько же их!
— Я бы тебя, — говорит директор, — стрельнул. Я бы тебя так стрельнул, что вряд ли ты после того уже стрелял бы...
И говорит серьёзно.
— А что такое? — спрашиваю.
— Да ты знаешь, что для меня эти птицы значат? Да я бы каждому из них по рублю в день платил, если бы они умели брать.
— За что?
— Да ты же ничего не знаешь! Смотри: садятся, садятся, садятся. Ах вы ж мои хорошие, — глядя, как садятся на поле чибисы, ласково говорит мой директор. — Это же у меня свекловичная плантация. Свёкла взошла хорошо, дружно. И на тебе: озимая совка, подгрызатель. Да как чесанула! Пропала, думаю, свёкла. Я и ровики покопал, и людей мобилизовал... А черви этой, ну, как черви! Когда откуда ни возьмись — чибисы! Вот эта стая! Сели на мою свёклу да как чухнули совку! Аж дым идёт. Да так полюбили мою свёклу, — каждый день на ней пасутся. Полетят куда-нибудь, то ли на речку, то ли на озёра, воды напьются и снова на свёклу. Свёколка у меня теперь растёт, а я себе посвистываю... Совещание было вот в райземотделе о борьбе с озимой совкой. Спрашивают у меня:
— А как у вас, Фёдор Михайлович, дела с совкой?
— У меня, — говорю, — благополучно. Сначала было немаленько её появилось, ну я принял меры, — уничтожил.
— Как?
— Как? Так, как и все. Канавы, людей мобилизовал... В общем — принял решительные меры. А про чибисов молчу. Председатель собрания на директора да на агрономов:
— Вот видите, — говорит, — как у Фёдора Михайловича. Принял человек меры, не прозевал, вот и результаты: совки нет! А вы... — и т. д., и т. п.
— В общем — я героем вернулся с совещания! Так теперь я запретил и ходить, и ездить мимо свёклы, чтобы не спугнуть моих лучших друзей-чибисов! И чем я отблагодарю? Пол-литра же им не поставишь! А ей-богу, я бы им банкет устроил! А ты — стрелять. Я бы себя стрельнул!
* * *
Птицы — друзья наши.
Это всем известно, и доказывать этого не надо. Когда-то в детстве мы вытаскивали птичьи яйца, разоряли птичьи гнёзда.
Не было это, разумеется, массовым истреблением наших чудесных птичек, больше страдали от таких, какими мы были, бесштанных агрессоров, — воробьи. Мы лазили под стрехами, а в клуне или в хлеву носились по стропилам, засовывая руки в соломенные дырки, где на мягких пёрышках нащупывали тёпленькие рябенькие яички.
Как мы туда взбирались — и до сих пор не пойму.
Теперь бы никогда не взобрался.
И перелезаешь с балки на балку, пока у тебя не вспотеют руки и не швырнёт тебя нечистая сила вниз.
Грохнешься, бывало, так, что самому не подняться.
Тогда бегут мать или бабушка, берут тебя на руки, несут домой, по дороге доколачивают, приговаривая:
— Да у людей же и рожа, и скарлатина, и обклады, и корь. Прибирает же господь потихоньку. А моего, маковоцветного, ничто не берёт. Сам себе голову свернёт. Будешь лазить, будешь лазить по стропилам?! Будешь лазить? А потом скажут, что мать не доглядела! Будешь носиться, будешь носиться, будешь носиться?!
Положат на лавку, а тогда к сестре:
— Беги скорей к бабе Мелашке да скажи, что мать просили, пусть придёт! Иванько, скажи, занемог. Да чтобы у меня одна нога здесь, а другая там! Да вытри нос, как в хату к бабе входить будешь, да не забудь сказать: "Здравствуйте!"
А тогда наклонятся да:
— Где тебе болит, сыночек?
— Вот тут, мама!
— Боже мой, боже мой! И чего бы это я лазил, и чего бы это я падал?!.
— Я не буду больше, мама!
— Так ведь и калекой можно быть. Боже мой, боже мой. Очень болит?
— Очень.
— О царица моя небесная. Хоть бы баба Мелашка скорее. Может, тебе молочка?
Приходит баба Мелашка, шепчут, варят какую-то траву.
— Да обмакни чистенькую тряпочку в это зельице и приложишь. Оно и полегчает.
После такой воробьиной аварии долго, бывало, отворачиваешься и от стропил, и от воробьёв:
— Передохли бы они у него! Воробьи! Терпели от мальчишек и ласточки, да и садовые и лесные птички: соловьи, скворцы, щеглы, чижи...
— Я соловья в верболозе заметил!
Или:
— А горлица, знаешь, где гнёздышко свила? И не помню, чтобы кто-нибудь дома или в школе говорил нам о том, чтобы не трогали мы, мальчишки, птичьих гнёздышек.
Разве вот как принесёшь за пазухой домой воробьёнка-подростка, ещё с "заедами", да пустишь в хате, то бабушка, бывало, скажет:
— И зачем бы это я птенчика мучил? Он же ещё маленький. Пусти его, не мучь!
* * *
Мы знаем, что дети немного варвары.
Наш долг с детства прививать любовь к природе, к растениям, к животным.
И к домашним, и к диким.
Не оттого ли наши птицы и животные дикие, что мы сами дикие?
Помню, был я в Аскании-Новой.
Известно, что там акклиматизируются самые дикие животные.
Но что меня больше всего поразило?
В Аскании тогда был большой пруд, даже несколько прудов, где много было дикой птицы: диких уток, гусей, лебедей и т. д.
Никого они не боялись, плавали себе спокойно, когда вы подходили к пруду.
Недалеко от тропинки, под камышом, сидела на яйцах дикая гусыня.
А под крыльцом, в доме, где нас поместили, спокойно высиживала деток дикая утка-кряква.
Мы ходили по тому крыльцу, стучали, значит, ногами, а кряква спокойно себе сидела на гнезде.
Почему это так?
Потому что никто в Аскании-Новой не пугал птиц, не цыкал на них и не кидал комьями.
Сидит у нас внутри какая-то такая злая личина, что никак ты не можешь спокойно удержаться, как увидишь что-нибудь дикое.
Вот увидит кто-нибудь, например, зайца. Хоть он маленький, хоть старый, разве ж он удержится, чтобы сразу не:
— А-ря-ря! Тю! Тю! Тю! Фьюить! Го! Го! Го! Заяц от испуга уже в другой области, а он бежит за ним и арярякает:
— А-ря-ря! А-ря-ря!
Я никак не могу забыть Л. Н. Толстого, как он изобразил, помните, барыню.
Ехала барыня на санях, зимой, значит. Снега было много. Барыня как барыня, в меховой ротонде и т. д. И выскочил заяц. Так барыня не удержалась, выскочила из саней и помчалась, арярякая, за тем зайцем. Поймать хотела. Бежит, путается в ротонде, падает... А бежит и арярякает.
Как это характерно! Как это типично!
А дикую козу, когда мы увидим:
И "тю!", и "го-го-го!", и "аря-ря-ря!"
Так разве после этого животные не будут дикими?
А сколько знаем примеров, когда в заповедниках или заказниках те же самые зайцы, те же самые дикие козы от людей не убегают, людей не боятся и часто-густо подходят к человеку и берут корм из человеческих рук.
Да разве нельзя всю нашу чудесную страну сделать таким заповедником?!
Это — зависит от нас самих!
* * *
Среди птиц и среди зверей очень немного вредных.
Конечно, нельзя миловать таких птиц, как некоторые кибцы, коршуны, как серая ворона и т. д., которые уничтожают полезных птиц.
И их самих, и их гнёзда надо уничтожать, разрушать.
Нельзя, ясное дело, оставлять в покое волчьи логова и самих волков, этих врагов нашего хозяйства.
А какое мы имеем право разорять, например, утиные гнёзда?
А мы же знаем, что в некоторых местах весной местные жители выезжают лодками на морские косы, на озёра и собирают полнёхонькие лодки утиных яиц.
Разве мы не знаем, что среди нас немало и "охотников", которые, заприметив лисью нору с маленькими лисятами, берут лопаты, идут и раскапывают эти норы, уничтожая целые лисьи выводки.
Разве мы не знаем, что есть "охотники", которые не следят за своими собаками-гончаками, собаки бегают весной по полю и уничтожают маленьких зайчат.
Прибежит такая собака домой, брюхо у неё чуть не лопнет, а хозяин хлопает её по брюху и самодовольно улыбается:
— Ну, сколько сегодня зайчат схомякал? А?
И это делают не дети. Далеко не дети!
Ясно, что у таких родителей и дети такие, что не минуют ни одного птичьего гнёздышка...
Бороться с этим нам надо люто.
* * *
А возьмите уничтожение по нашим рекам и по прудам рыбы гранатами и бутылками с известью. Это же зверство?
Сколько гибнет малька от такого взрыва. А мы делаем. А когда скажешь такому "рыбаку":
— Что вы это делаете? Зачем вы уничтожаете рыбу? Он на вас посмотрит и прохрипит:
— Что? Может, хочешь попробовать бомбы? Валяй, пока целый!
* * *
И семья, и школа, и пионеры, и комсомольцы, и охотничьи общества, и вся общественность должны взяться за охрану нашей чарующей природы: и птиц, и зверей, и садов, и лесов...
Нельзя сказать, что в этом деле у нас ничего не делается.
Делается.
Есть у нас и юннаты, и школа, и пионеры не стоят в стороне от охраны нашей природы, но это движение, движение за природный расцвет нашей Родины, должно быть всенародным.
Беречь надо наше богатство, наше народное хозяйство!
Беречь как зеницу ока!
Нет столько вредителей среди животных, сколько их есть среди нас, среди людей!
Мы — сами себе вредители!