Раненько расчесывала волосы. Сквозь окно протискивались осенние лучи. Сползали с волос, как серебряные тоненькие ниточки с золотой глыбы.
Пока она чесалась, широкие листья ореха под окном тихонько качались и перегоняли лучи с одного стекла на другое.
Шум ореха прокрадывался в её мысли. Потихоньку, всё потише водила гребнем по волосам — и остановилась.
Оперлась обеими руками о стол, а волосы упали, закрыли и плечи, и кресло.
Спадали, как водопад золотых волн спадает. Спадая, волны проложили себе дорогу и теперь дальше подмывали шею.
Чистая, омытая, как белый камень, та шея.
"Вот и осень уже. Ты, лист, шепчешь, что он меня уже не любит? А может, ты за людьми говоришь, что я недостойна, потому что поддалась на уговоры? Или приносишь его мысли, что я старею и меня нельзя любить? Скажи, скажи, орешек, что ты шепчешь?"
Склонила голову на белые руки. Прядь волос упала и закрыла синие линии, которыми руки сотканы.
"Скажи же, орешек, скажи, любимый!"
И зарыдала. Слёзы текли по рукам, словно капли, что оторвались от того водопада.
А за окном шептал орех широкими листьями: "Чешись, глупая, он тебя любит!"