Никого-никогошеньки не было у бабушки, кроме Ивасика.
И у Ивасика не было ни отца, ни матери, а была у Ивасика одна только бабушка.
Вырастила бабушка Ивасика, выпестовала. И рубашечка всегда у Ивасика чистенькая, выстиранная добела и красной заполочью крестиками вышитая. И волосики у Ивасика причёсаны, и ножки у него каждый вечер тёпленькой водицей вымыты.
И как заснёт, бывало, Ивасик вечером, становится на колени бабушка перед царицей небесной:
— Царица небесная, оборони моего Ивасика и от недуга тяжкого, и от глаза лихого. Один ведь он у меня, один-единственный. Спаси его и помилуй! И присноблаженная, и пренепорочная! Аминь!
Рос Ивасик. Вырос Ивасик.
Уже и десятилетку Ивасик заканчивает, и в драмкружке в колхозном клубе, а больше всего по душе Ивасику военный кружок, и усерднее всего изучает Ивасик пушечное дело, артиллерию.
А вечером, бывало, сидит у стола Ивасик да вслух и читает про разные пушки: и про тяжёлые, и про полевые, и про зенитные.
А бабушка возле Ивасика сидит, на Ивасика смотрит, слушает.
— Ой, бабушка, — улыбается Ивасик, — слушайте и изучайте. Чтобы знали вы у меня про артиллерию всё, потому что буду я, бабушка, артиллеристом, и стыдно мне будет, что моя бабушка в пушечном деле несведущая. Чтобы как спросит кто вас про пушку, чтобы вы ему всё "как из пушки"!
— Где уж мне, Ивасик, где уж мне, голубчик!? Читай-читай, миленький. А мне и то сердце радует, что я возле тебя, Ивасик!
— Вот слушайте, бабушка! Прямая наводка — это когда прицел на объекте. Прёт враг, а вы орудие прямо на него… Бах! — и ваших нет!
— Кого, Ивасик, "ваших"?
— Ваших? Врага нет! Бах — и враг в клочья! Поняли, бабушка? Повторите!
— Да бог с тобой, Ивасик! Разве мне воевать!?
— Повторите-повторите!!
— Прямая наводка — это когда — бах! — и ваших нет! В клочья!
Прижмёт Ивасик бабушку к себе, обнимет:
— Ах вы ж наводчик мой! — заливается.
* * *
Загремела Великая Отечественная война.
Когда уходил Ивасик в Красную Армию, обнимал бабушку, к груди прижимал, целовал…
— Не жалей, Ивасик, врага, а жалей себя! Не береги, Ивасик, врага, а береги себя!
— Э, бабушка, разве артиллеристы плачут?
— Не буду, Ивасик, не буду!
— Артиллеристы: бах! — и ваших нет! Помните?
* * *
Железным поганым сапогом топчет фашист землю Советской Украины.
Уже и в бабушкином дворе по курятнику да по хлевам гитлеровец рыщет.
Нет уже у бабушки пары её овечек, нет подсвинка, нет и пятёрки курочек, — один только петушок и остался: спрятала его бабушка под припёком, соломой заложила.
Побелела бабушка, налились тоской глаза…
* * *
Грустные, тоскливые, чёрные два года фашистского господства.
Придавили они бабушку, оглушили, аж меньше она стала, согнулась.
Два года чёрного тумана.
И вдруг светлый луч:
— Наши приближаются! Немцев бьют! Немцы бегут!
Погорячели у бабушки глаза, посветлело лицо, начал распрямляться сгорбленный бабушкин стан.
Ближе, ближе наши…
Заметалось фашистское вороньё в бабушкином селе. Бегают, людей в немецкую неволю хватают. Пытки… Расстрелы…
И вот наши уже в соседнем селе.
Бегут немцы из бабушкиного села.
В последний раз по хатам носятся, грабят, бьют, жгут…
Вскочил и к бабушке в хату ефрейтор. Хищными глазами по хате бегает. Шарит под полом, на печи, под печью.
Шугнул ружьём под припёк — вылетел с криком из-под припёка бабушкин петушок.
— А-а-а! Доннерветтер!!!
Сгрёб петушка, душит.
Тёрла бабушка соль в макитре. Занялось у бабушки под сердцем, запекло. Аж затряслась вся.
Промелькнуло в голове:
"Прямая наводка — это когда прицел прямо на врага. Бах! — ваших нет!"
Махнула макогоном и фашиста прямо в лоб — бах!
Он только:
— Вас-вас-вас-вас!
Да и сполз под лавку. Дважды зевнул и замолчал.
Вошли в село наши.
Осматривал в бабушкиной хате мёртвого фашиста врач. Посмотрел и говорит:
— Смерть от пролома головы тупым орудием!
А бабушка:
— И врач, а не угадали. Не от пролома головы, а от макогона, прямой наводкой. А орудие и правда не очень острое, тупое орудие — макогон!