I
Не я пишу эту поэму,
а тысячи:
с бледными изнурёнными лицами, с чёрными
розами под глазами...
Теперь,
когда на тротуарах, бледных от снега,
на каждой улице, на каждом углу
мёрзнет детвора с папиросами "Пароль"
и "Ауаігіі".
Теперь,
когда женщины революции перестали надевать
оборванные шинели,
делать аборт, стричь волосы:
рыжие, чёрные, каштановые
и т. д...
и т. д...
Теперь,
когда попы начали прилюдно курить
папиросы
и стричь волосы:
рыжие, чёрные, каштановые.
Я слышу, как пахнет дымом и кровью
каждый удар моих золотых часов,
на которых чётко выбито:
"Герою Перекопа от Реввоенсовета
N-11 армии".
II
Это было в далёкой неизвестной стране,
такой неизвестной, как моя поэма.
Я не знаю, что буду писать дальше,
как не знаю,
кто заронил мне в жилы
это тревожное движение
сладких атомов гемоглобина...
как не знаю,
почему это блуждают на панели тени
проволочные
в ритмичном качании,
в беспечном качании...
Это было в далёкой неизвестной стране,
такой неизвестной, как моя поэма.
III
Я пришёл на станцию "Революция",
когда ударил второй звонок.
Девушка с глазами газели спросила:
"Ваш партбилет?" —
"279305" —
"Вагон предпоследний".
Дым...
Дым...
Дым...
Киев в руках повстанцев,
а небо — к бурям, а небо — к грозам...
"Какого полка?.." —
"7-го советского"
Тра-та-т... тах...
А небо — к бурям... а небо — к грозам...
V
Ой, мороз, мороз!
Какой же ты гениальный художник.
Когда смотришь на стёкла, расписанные тобою,
то кажется,
что бродишь где-то в Крыму по переулкам
татарских аулов...
Или читаешь поэму:
"Наль и Дамаянти"...
Ох, мороз, мороз!..
VI
А трамваи на стены домов, на панели и на
рельсы бросают
ковры синие и прозрачные...
Это я хожу по городу с отрезанной головой
и на руках у меня бьются и звенят одинокие
жилки,
а может, улицы будущего города...
Слышите ли меня, поэты крестьянские?
На холодных станциях республики
в окна заглядывают яворы,
и мчатся, мчатся эшелоны — в холодный глаз
зари...
А трамваи на стены домов, на панели и на
рельсы бросают
ковры синие и прозрачные...
Это я хожу по городу с отрезанной головой...
Нэп.
1922