Как будто голуб над его головой распахнул белые крылья, как будто из-за белых крыльев проглядывало синее небо...
Большое кресло приютило в себе старого пана. Голова его качалась, как ветка от ветра,— раз за разом без остановки. Губы всё что-то жевали. Руки дрожали — не хотели ни за что держаться.
— Сил нет ни капли... никакого загрітку, холод в костях. Время уже, ой, вре-емя! Тело землёй пахнет, к земле тянет...
Погасла люлька. Все силы собрал в кучку, чтобы снова её зажечь. Она отклонялась, будто живая, выминала пальцы, убегала, словно дразнилась. Да и чубук разыгрался — всё выскакивал из губ.
Как осенний листок на бурной воде.
Одно кресло стояло крепко, как молодой сильный птах, что держал старого на крыльях.
— Вечная память, господи помилуй, да и ямка, да и гур-гур! Да и всё...
Красные лучи солнца вбежали через окно, как на выручку, чтобы связать все силы воедино.
Портрет и фортеп'ян покраснели. Глянул на них и весь задрожал, как в лихорадке. Кресло скрипело, едва выдерживало.
— Далеко-далеко... одна-однёшенька... Уже не увижу, ой, нет. Хоть бы раз на минутку... Какая пещена была...
Старческое бессилие трясло им, будто непременно хотело выбросить из кресла, чтобы властвовать безгранично.
Схватился за подлокотники и смотрел, как тот, кто тонет, но волнам не сдаётся.
Смотрел на чёрный, длинный фортеп'ян.
— Я, тятя, буду на этом играть, как со львом забавляться. Доведу его до бешенства, и люди будут умирать от страха. Холодный пот у них на лбу выступит. Или поглажу его по голове, и он ляжет мне под ноги, как верный пёс. А публике, тятя, будет казаться, что она своего льва к ногам прижала...
А под конец сыграю им песенку. Им будет казаться, что ходят по разноцветным цветам и по шёлковой траве. Аж спотыкаться будут. И будут видеть, как девушка рвёт барвинок, как золотит его и серебром посеребряет, и услышат её песню. Такая это будет песня, что все станут добрые и весёлые. Ой тятя, тятя, как я буду играть, играть!
— Так говорила, а я: Украина, народ, Міклошич... Пещена была... Да и далеко... Хоть бы на минутку увидеть...
Пробовал снова люльку зажечь.