Впереди оборванный мальчишка, с беленьким воротничком под шеей. В руках держит чёрный крест и всё глядит на него. За ним такие же четверо мальчиков несут гроб. На его крышке беленький тонкий крестик, а весь он синий. В головах гроба прибит веночек из жёлто-грязных цветов. Из тех самых, что растут возле камня во дворах каменных домов. Такой веночек, как калачик бедного мужика, что даёт в церкви за помин души.
За гробом плетётся несколько женщин. По ним не понять, какая молодая, а какая старая. В руках держат маленькие, погасшие свечки. Под мышками несут наполовину увядшие вазончики. Это те жалкие цветы, которым никогда не хватает солнца и которые всё с одной стороны грязно-зелёные, а с другой светло-жёлтые.
Под ногами мокрый камень, и морось неподвижно висит в воздухе.
Одна женщина плачет, а другая ей говорит:
— Как был здоровый, то игрался целый день возле моей будки. Всё время копошился в той канавке, что дождь вырыл вокруг будки, и вытаскивал всякие камешки. Цыплёнок возле квочки, ну, говорю вам, как цыплёнок. И не вру вам, а правду говорю: каждый день я выбирала черствее булки и звала его к будке. Он садился возле меня и ел. Как он красиво ел! Ручки такие маленькие, а он ими щипал крохотные крошки — и в ротик, в ротик. Пусть бог запишет мне хотя бы те булки, что я ему подавала...
Женщина плачет дальше.
— Осень, осень его доконала, сырой люфт [ ] и холод. Потому что вы целый день не бывали в хате, а его ломало без вас — да и доломало. А я приходила к нему и свеженькие булки приносила, но он уже не ел. Водицы ему надо было раз по раз. Лежал, как рыбка, и всё ротик разевал. Потом посинел совсем, а от него будто огнём пылало! Как если бы кто под ним огонь разложил, а его косточки, как поленца, набросал, чтобы горели...
Идут все измученные, увядшие, серую морось крестом прорезают.
— Но умер он, наверно, от той канапы, на которой лежал. Откуда вы такую канапу достали? Бигме, она как гроб из порванных мешков. На такой канапе и здоровый может умереть. Я бы той канапы боялась, если бы одна с ней осталась. Убежала бы или порубила — нет, я бы её в хате не держала!
— Это канапа его отца, он на ней родился, это — наследство. Как выбирался с первого этажа, то нам её оставил.
— А где же он теперь?
— Не знаю...
Маленький похорон заворачивает на другую улицу. Чёрный крест обвился седыми капельками мороси, мальчики продрогли, и бабы еле плетутся.
Идут серединой улицы, как оборванные тени, чужие и незнакомые ни с кем.
А кладбище будет, только его сквозь серую морось не видно.
— люфт — ветер