Фантазия
Была у меня когда-то утренняя душа. Это значит столько, что счастье, солнечный свет, весна... Это суть всего сильного и отборного, что человек имеет в себе, чем может с улыбкой смотреть на жизнь и легко переносить её тяжёлые приключения.
За это я должен был благодарить поэтов. Они так вылепили меня, что в каждое мгновение я был чуток к искусству и красоте. А это великое благо, правда? Когда человек открывает глаза и всё может прочитать! Начиная с розы, качающейся в саду, и заканчивая тем, что тянется далеко-далеко в солнечном свете и зовётся далью, увлекая за собой нашу тоску! Нет выше поэтов и артистов!
Или как говорила моя утренняя душа? «Бог сам, — говорила она, — не мог заниматься поэзией, и для того создал поэтов». А поэзия — это мать всякого величия, всякой красоты.
А ещё когда отпустишь свою душу в тихое странствие, и она сравнивает «здесь» и «там», и берёт с собой всё самое лучшее... Поэты и артисты воспитывают утренние души!
И моя утренняя душа превыше всего любила поэтов и артистов: жрецов красоты, певцов любви, богов земли. Превыше всего величала моя утренняя душа поэтов...
Да здравствуют поэты, творцы утренних душ.
* * *
У меня душ немалый кружок... Самая избранная публика, которую я приглашаю в свой дом и тщательно оберегаю. В доме, куда целый день с улыбкой заглядывает солнце, позолачивая всё, что есть в нём, целуя и буйно вдохновляя отборные цветы и выметая своими лучами из углов всех кобольдов [17] уныния, что наводят слабость на душу... Избранная публика, для которой одинаково святы величественные дела, деликатные движения и высококультурные обычаи. А также суть интеллигенции. Всё это для них не фаталашки [18], не мимолётное украшение, а основание и почва, на которой строится чистое, святое жилище, полное радости и счастья. И запертое тяжёлыми дубовыми дверями — для защиты от дурных звуков и плоских лбов толпы. Это поэты и артисты у меня, — прекрасная порода людей. Я сказал бы: лучшая. Ведь есть ли порода лучше? О, тогда я распахнул бы перед той, ещё лучшей породой настежь двери своего дома и впустил бы её, и устлал бы пол дорогими коврами, чтобы им было мягко ходить... как и подобает лучшей породе людей.
Возлюбленные моей утренней души! Цветы человечества!..
* * *
Их величавые души разгуливают у меня так свободно, ведут себя, как у себя дома. Разговаривают обо всём, поднимаются на вершины и в глубины и всегда умеют извлечь что-то новое. Новые сокровища, новые ценности, новые формы... женщин и мужчин, из которых можно моделировать себя, как из образцов. При этом они одно прививают к жизни, другое достают из-под завалов и руин и открывают перед нашими глазами всё новые красоты. Открывают красоту во всех её тайниках. Разгадывают загадки душ и задают людям всё новые загадки. При этом они деликатны и учтивы и умеют любить.
Мне кажется, будто они всё смотрят на меня так дружелюбно и любят меня... Нет, я чувствую их любовь. Это совсем особенное чувство, совсем особое удовольствие, совсем особая роскошь, которую дарит нам любовь поэта. Она напоминает запах фиалок и то счастье, что зачаровано в древних сказках...
Но всего этого толпа не может и представить себе. А толпой, тупоумной толпой у меня являются все те, кто не уважает и не чтит поэта, не стелет ему под ноги самых дорогих ковров, не сыплет ему под ноги цветов и золота... Тупоумная, грубая толпа! Она недостойна того, чтобы красота хоть раз прошла по её жилищам, чтобы хоть раз полностью обернула к ней своё чудное лицо и показала что-то совершенное! Тьфу на тупоумную толпу, что не уважает своих избранников... Богов земли... Возлюбленных моей утренней души!..
Сказано уже. Моя душа не была обыденной лавкой, полной мелочного товара. Нет, это была настоящая дама, которая благодаря долголетнему общению с избранниками духа впитала тонкие обычаи и нежное чувство. Её инстинкты стали деликатны, как цветочная пыльца лилии.
Утром, когда солнце в полном блеске горело в небе, воздух был ясен, и глаз мог отчётливо различать все формы природы и искусства, она отправлялась в тихие странствия. Её умные глаза осматривали каждую фигуру, а уши наполнялись мелодией дня.
Вечером, в радостном или печальном настроении, она рассказывала всё, что уловили её долгие взгляды. Она рисовала так, как её научили рисовать художники. Несколькими штрихами, но совсем верно и резко, так что образ ясно вставал передо мной.
Она любила даль так, как мы любим будущее, то — к чему тянет тоска. Потому она и летала за границы своего края. А когда возвращалась домой, не было конца её рассказам, не было конца изумлению и восхищению. Она была пьяна красотой. От непрестанного изумления её глаза стали большими, зачарованными, и вся она становилась частью красоты. Ведь то, что она видела, блистало совершенством, величием. Говорило о культуре и силе, о гордом самопознании ещё более гордых народов и об уверенности в будущем. И о широком мировоззрении. Нет, говорило о тысячах доказательств способности к сильной жизни! И всё это было правдой.
И наконец, больше всего она умела радоваться. Она радовалась, как малые дети в золотых бликах солнечного света радуются разноцветным кораллам; радовалась поэтам и художникам и тому, как они там ходят по дорогим коврам, как им там сыплют под ноги цветы и золото, как там мужчины, и женщины, и девушки лелеют и берегут их, как дорогие клейноды. И как они без помех и полностью могут предаваться музам...
Потом, счастливая и довольная, она ложилась спать и грезила о безмятежном счастье своих возлюбленных. Одного, что был избранником её сердца, она всегда в ту пору приветствовала сквозь вечернюю тишину: «Ты начало и конец моей жизни!» Так приветствовала его и засыпала после того...
* * *
Однажды она не пошла за границы своего края. Осталась там и отправилась в тихое странствие. Вечером не вернулась. И на второй, и на третий день не вернулась.
Лишь на пятый вечер вернулась. Гораздо позже, чем обычно. Шла, волоча ноги, с глазами, устремлёнными в землю. Её лицо напоминало бледность трупа.
Молчала. Не ответила даже на мой вопрос. Даже на вопрос о том, что она увидела в родном краю, какие звуки коснулись её слуха. Я ждал улыбки, что обычно озаряла её лицо перед рассказом, но улыбки не было.
В тёмную ночь звёзд не видно.
Моя утренняя душа! Сладкая душа моя!
* * *
На следующее утро она не захотела пищи. Когда я заговорил с ней и начал расспрашивать, она отвернула лицо в сторону и медленно закрыла глаза. Потом я услышал всхлипывание, — и я понял её. Как умела радоваться, так умела и страдать.
Потом к ней пришли души поэтов, все, один за другим, с которыми она обычно любила беседовать, и тревожно спрашивали её, что с ней. Они спрашивали, чего она желает, и отдавали ей все свои сокровища в полное распоряжение. Пусть выбирает из них, пусть берёт себе всё самое лучшее. Всё, что только захочет. Золото, и цветы, и клейноды. Заботливую опеку в форме большой драгоценной жемчужины, оправленной в золото, и другие драгоценные вещи, какие только есть в сокровищницах поэтов и художников.
Но она молчала. Молчала и закрывала глаза перед всеми ими, словно их вид причинял ей боль или даже ослеплял её, как самые яркие блики полудня. Крупные слёзы стекали по её лицу.
В одиночестве, в котором лучше всего можно было угадать её, — в одиночестве иногда слышно её, — я размышлял, что с ней могло случиться? Но я не мог догадаться. Я беспомощно видел, как грусть и тоска всё сильнее и сильнее наплывали на неё. Я чувствовал, что они скоро унесут её на великое море вечной тишины...
Я плакал и вспоминал недавнее время, когда она, весёлая, как первое майское утро, с счастьем в глазах наполняла счастьем и меня самого.
Душа моя!
Тысячи раз я готов был звать её: «Останься со мной, утренняя душа моя!»
* * *
Окна и двери стояли настежь открыты. Самота и тишина разлились вокруг, только цветы, её любимые цветы, цвели, и дышали ароматами, и купались в свете заходящего солнца.
Послышались шаги.
Это тот единственный, которому она каждый вечер перед сном посылала привет: «Ты начало и конец моей жизни!» — так приветствовала она его.
Он пришёл. Без шума, осторожно, и сел на край её постели. Долго сидел и говорил.
Я догадывался, что он говорил ей и о чём просил, и я затаил дыхание, чтобы вырвать у жадной тишины то, что должно было случиться. Она наконец склонилась к его просьбе, ибо любила его. Великая любовь всегда склоняет...
Она села на постели и оглянулась. Удивлённо и тревожно, так тревожно, как я ещё никогда не видел её...
— Здесь нет никого? Совсем никого?
— Никого. Только цветы. Но цветы ничего не слышат, умеют только цвести и дышать ароматами...
Тогда она закрыла своё лицо, на котором вспыхнул весь стыд её существа, и прошептала:
— В моей стране...
Он торжественно повторил её слова:
— В моей стране...
— поэты...
— поэты...
— это нищие!
— это нищие!
* * *
Потом она улетела, моя утренняя душа. Улетела, как день перед ночью.
И оставила — нищего...
[17] — Кобольд — порода собак.
[18] — Фаталашки — игрушки, безделушки.