Маленькая Доця ходила по лавке за спинами хозяев, которые у длинного стола писали свои имена. Каждый с образца. Своими грубыми руками эти писари обходили буквы со всех сторон, откуда бы им лучше начать. Прижимались грудью к столу так, что тот скрипел. Наука шла тихо, только слышно было чмоканье губ, когда газды смачивали в ротах карандаш. А белокурая Доця заглядывала к каждому, хорошо ли пишет.
— Доцю, ну-ка, глянь, как оно выглядит?
— Ещё лохматое такое, как нечесаная пряжа, ещё пишите.
И хозяин совал карандаш в рот и снова начинал писать.
— Ну-ка взгляни на моё, а то я уже второй вечер его «чешу», аж прямо грудь болит. Ну, читай, что я написал.
— Павло Лазиренко.
— В точности я. Так оно там стоит, что всякий узнает?
— Кто грамотный, тот и каждый.
И Павло покраснел от радости и осматривал карточку со всех сторон.
— Ну-ка я ещё раз его выпишу.
И наклонился, и снова слилнил карандаш.
Доця как-то очень важно ходила за спинами хозяев, а её мама смотрела с печи и утихомиривала мальчишек, чтобы не верещали, потому что дядьки позамажут номера.
На лавке сидел старый Яков Яримив и с большим удовольствием смотрел на эту науку. Наконец не смог выдержать, чтобы не заговорить. Два часа глядел с величайшим вниманием, а теперь не стерпел.
— Мой, газды, да оставьте немного на завтра, а то у вас грудь полопается.
Газды подняли головы и смотрели, как пришибленные.
— Я вам доброе дело выискал, так должны мне поблагодарить, а Доце подарок купить.
— А кто вас на такое надоумил?
— Беда меня на это научила.
— Какая беда?
— Векселя.
И старый Яков стал рассказывать уже в сотый раз, как оно было.
— Ведь все знаете, что я ради горилки не завязывал землю по банкам, а то бы меня бог покарал. Но старуха меня туда запихнула.
— Как это старуха?
— Вы, мой, и молодые, и, вижу, учитесь письму, а ничего не знаете. Выходит из коморы и говорит: мой, старый, ведь муки нет, только две мисочки в мешке. А я подумал, подумал да айда в город записываться на сотню в заёмный банк.
Пришёл я, знаете, в тот банк и говорю, что так и так: не стало хлеба между детьми, так прошу, пан, вашей милости да и божьей, одолжить сотню.
— Грунт есть?
— Есть, пане, ведь без грунта теперь никто не даст.
— На тебе записан?
— На мне.
— Табуля чистая?
— Совсем всё чисто.
— Долги имеешь?
— Да где-то между жидами есть не такой уж долг, только струп. Так уже за эту сотню и хлеб между детей кину, и жидам рот заткну.
— То принеси бумажку и анистрат, и пойдёшь на заседание.
— Так когда прийти на то заседание?
— Говори с мужиком, тебя на заседании не надо, только бумаги.
— Простите мне, пане, бо я не понял, а бумаги вот здесь.— И вынул из пазухи, и подал. — Там,— говорю,— где-то всё есть, потому что я всё в одну кучку складываю, все письма. Я, видите, потому ничего не понимаю, что всё вместе держу. — Перебрал он, нашёл, что к нему, и говорит: через неделю приходи.
Ходил я раза три, пока, наконец, не говорит, что деньги имеются, слава богу.
— А писать умеешь, старый?
— Эх, где там, пане! В школе меня не учили, в войске не был, так я совсем слепой.
— То должен будешь расписаться у нотариуса.
— Я, прошу, положу знак своей рукой, вот крестик, а вы подпишите...
— Нельзя,— говорит,— на векселях кресты ставить...
— А я стал в думках считать. Это как возьмут упись, как процент заранее отберут, как нотариусу заплачу, да ещё тому капиталу [ 1] — мало что мне останется.
Крутился я на месте в поисках поручителей да и натыкаюсь на сапожника, того самого злодюгу Ляпчиньцкого. Он, бедняга, всё по городу шатается. Встал я да и рассказываю о своей беде.
— Хлоп,— говорит,— всегда дурак, гниёт всю зиму и не научится даже своё имя на письме поставить.
"А хоть ты и вечный злодюга и жидовский помойник, но слова хорошие говоришь",— подумал я себе да и побежал дальше.
Привёл поручителей, расписались мы у нотариуса, но со сотни тринадцать левов ободрали.
Несу я те деньги домой, а тот сапожник у меня из головы не вылезает. Злодей он, злодей, но слова говорит дельные. Глядь, дерут шкуру, снимают, как с вола. Сотню вроде взял, а домой что несёшь?
На этом месте Яков всегда сплёвывал и теперь тоже плюнул.
— Каждый хочет «от руки», каждый хочет дармовщинки, а уже стало так тесно, что раз тесно.
Положил я деньги в сундук, а сам к Доце: "Ты, Доцька, деда научи расписаться по-имённо, чтоб дед панам горло не набивал, оно и так набито. Я лучше тебе платочек куплю..."
Вот и научила. А вы по селу прознали, да стали с деда посмеиваться. Но дошло до тугого: надо векселя подписывать, и вы за дедом к Доце. Я вам дорогу показал, что теперь уже не будете деньги терять.
— Та уже не будем,— отвечали газды, — и должны вам поблагодарить, да и Доце, нашей учительнице.
— Но должны все ей по подарку принести.
— Та ведь конечно...
Доцька сидела на печи и очень радовалась, и мама её улыбалась.
1 — Капитала.