1
Петрик жил с папой и мамой в панской экономии. Петриков отец был в экономии коровником, а мама — дояркой.
Была у Петрика старшенькая сестричка Палазя. Хотя ей шёл только десятый год, она уже ходила в экономию на подёнщину. Летом сажала и полола панские огороды, за что пан платил ей по злотому в день, а работала Палазя с рассвета до самых сумерек.
Зимой Палазя пряла на пана — по гривеннику в день. Петрик очень любил Палазю, потому что, когда он был маленьким, она за ним присматривала и очень хорошие пасочки из песка ему делала.
А как подросла Палазя — пошла на подёнщину, и некогда ей стало с Петриком играть.
Отец и мать день за днём в работе да хлопотах, Палазя на подёнщине, и Петрик рос сам по себе, и дорос аж до того времени, когда ему уже стукнуло семь лет, пошёл восьмой.
С телятами Петрик играл. Пойдёт к телятам в пастушник, подойдёт к какому-нибудь из них, чешет ему лоб, шею, брюшко... А как телёнок, задрав хвост, пустится вприпрыжку по пастушнику, Петрик и сам за ним, наперегонки — кто кого. Телята любили Петрика, не пугались его, а наоборот: только Петрик в пастушник —— телята все к нему, чтобы чесал...
Отец да и мама увидят, бывало, Петрика среди телят и говорят:
— Смотри, чтобы барыня тебя среди телят не застукала, а то ругаться будет.
— А я убегу! — отвечал Петрик.
— Тяжело от панов убежать! — вздыхал отец.
Не с кем было Петрику в экономии играть, потому что, кроме Петрикова отца, который был большим мастером за коровами ухаживать, пан никому из батраков не разрешал жить в экономии с семьёй.
Из детей были только панские дети, а к панским детям Петрику было нельзя — и пан, и особенно барыня не позволяли своим детям гулять с Петриком, а Петрика и к крыльцу панских покоев не подпускали.
Барыня говорила панским детям:
— Он — мужик! Он — вам не ровня!
А как Петрик, бывало, скажет отцу:
— И чего это мне в панский сад нельзя? И к паничам не подпускают? Почему? Будто я какой?
Отец улыбался:
— Ты, Петрик, вот такой, а они, паничи, вот такие! И что ты у них путного нашёл? Чтобы они тебя там толкали? Лучше с телятами играй, телята веселее...
Играл Петрик с телятами, но уж очень ему хотелось в панском саду погулять.
А сад, ой же и сад у пана был! Большой-большой, весь высоченными липами обсаженный. Петрик думал, что за день вряд ли тот сад обойти можно, — такой он был большой... Да и правда, разве близкий свет, если от самого бугра и аж вниз туда, аж до пруда, сад пересекала длиннющая яворовая аллея, дорожки песком посыпаны... По одну сторону аллеи — яблони, по другую — груши, немного будто вверх, слева, вишняк, ближе к пруду — сливник... А за прудом — ягодники: там и красная смородина, и чёрная смородина, и малина, и крыжовник, и клубника... Справа вдоль сада текла небольшая речушка, а вдоль речушки панские огороды... Там Палазя целыми днями свою молоденькую спину гнула.
А в пруду рыбы-то, рыбы! И карпы, и караси, и лини...
Но не разрешал пан никому даже с маленькой удочкой над прудом посидеть...
Купаться даже в том пруду не разрешалось.
Вот разве в речушке, там, где она из сада на леваду выбегает, — там можно было летом в речушке поплескаться, там было очень мелко, по колени, да и всё... Ни поплавать тебе, ни как следует в воде повозиться.
Сердитый пан был, а барыня ещё сердитее...
Как придёт, бывало, в коровник, — всё на Петрикова отца да на мать кричит: и то ей не так, и это не так...
Летом барыня ходила с красным зонтиком от солнца, и как только, бывало, входит в коровник, сразу к Петрикову отцу:
— Михаил! Резеда привязана?
— Привязана, пани!
— Не оторвётся?
— Не оторвётся, пани! Крепко привязана.
Резеда — так звали одну корову. Очень она почему-то барыню не любила. Особенно когда на барыне было что-нибудь красное. Как увидит, бывало, Резеда барыню без красного, сразу сердито ревёт и гребёт землю передней ногой, а если на барыне что-нибудь красное — рвётся, аж ясли трещат, чтобы барыню на рога подхватить...
Барыня Резеды очень боялась.
2
Однажды, в ясный летний день, Петрик пошёл на панские огороды к Палазе. Он знал, что через садовую калитку возле колодца его туда не впустят, — там всегда сидел старый дед-сторож, который следил за теми, кто шёл на огороды. Всех огородных работников дед знал и чужих никого не впускал.
Петрик перехитрил деда: он пошёл вдоль речушки и там, где ограда спускалась к реке, перешёл на огород по воде. Пригнулся и бережком вдоль капусты прибежал к Палазе.
— Откуда ты тут взялся? — испугалась Палазя. — Беги отсюда, потому что если барыня увидит, достанется и тебе, и мне.
— Никого дома нет, я заскучал, вот и прибежал! Не боюсь я барыни! — ответил Петрик.
— Иди, иди домой! Мама придут, тебя нет, будут волноваться, искать... Беги домой!
А Петрику очень хотелось по саду побегать, на пруд посмотреть... Делая вид, будто он пошёл домой, Петрик вдоль речки побежал, низко пригибаясь, к пруду.
Добежал до пруда, свернул налево и выскочил на дорожку. Только хотел шмыгнуть в малинник, чтобы малинником к купальне пробраться, как вдруг:
— Ты куда?! Ты куда, я тебя спрашиваю?
— Я к Палазе! Да вот заблудился...
— К какой Палазе? Ты к малине, а не к Палазе, — хватая Петрика за руку, завизжал Эдик, панский сынок, старше Петрика: ему уже было 10 лет.
— Не видел я вашей малины?! — рванулся от Эдика Петрик. — Пустите!
— Вот я тебя пущу! К маме! Она тебе даст малины! — тянет Эдик Петрика за руку. А другой рукой ещё и за ухо его схватил.
— Пустите! — крикнул Петрик. — А то...
— Что "а то"? К маме, я тебе говорю, а то за ухо поволоку!
Петрик рванулся, не пускает панич.
Тогда Петрик бросился вперёд, подставил паничу ногу и ударил его головой в грудь. Панич так и покатился в малинник! Да как закричит, да как заревёт! На весь сад!
Петрик вскочил в малину, малинником к речке, вдоль речки и домой, в коровник.
На паничев крик и плач прибежал пан, прибежала барыня, сбежались дочиста все паны и панские дети.
Ревел панич тонко, визжала барыня люто, и размахивала кулаками, и подпрыгивал пан высоко.
Ой, будет Петрику! Ой, будет!
3
Под вечер пригнал Петриков отец панское стадо домой, Петрикова мать мыла подойники, готовилась доить коров.
Но вот летит к коровнику разгневанная барыня.
— Где ваш висельник? Я ему... — аж запыхалась барыня, так что даже не в силах была выговорить, что именно "я ему..."
Но Петриковы родители уже знали, что случилось в саду, и ждали, чем всё кончится...
А Петрик спрятался. Он знал, что барыня прибежит, что будет ругать отца, грозить матери, а его, если он не спрячется, — люто накажет.
Кричала барыня, лютовала, ногами топала, аж коровы жевать перестали.
Немного утихнув, барыня сердито спросила (об этом она даже в гневе не забывала):
— Резеда привязана?
— Да! — хмуро ответил отец.
В это время как заревёт Резеда, как крутанётся в своём стойле — и к барыне. Барыня в крик да бежать. Споткнулась, упала. Петриков отец схватил Резеду за рога и удержал, не дал ей поднять барыню на рога.
— Привязана? — бросила она яростный взгляд на Петрикова отца.
— Сам привязывал, — сказал отец. — Она в сердцах недоуздок порвала.
Побежала лютая барыня домой.
А отец и вправду привязал Резеду, только Петрик нарочно спрятался в яслях и отвязал корову. Сидел себе в яслях да посмеивался:
— Вот я тебе, мол, покажу висельника!..
Давно это было, ещё до революции.
Встретил я Петрика в 1929 году... Черноусый, высокий и статный, он организовывал на месте бывшей панской экономии колхоз.
Вот тогда он мне и рассказал, как Резеда барыню не любила.
— Нет уже Резеды, — добавил Пётр Иванович. — А внучка её есть, тоже Резеда, только не панская, а колхозная.
— А барыню любит?
— Не проверял! Не на ком проверять: барыни теперь нет! Колхозников любит — корова ласковая!