I
Давно-давно это было.
Было это в те времена, о которых наши старики, шутя, говорили: "Было это при царе Опеньке, когда земля была тоненькая!"
А тогда и в самом деле был царь, хоть звался он не Опеньком, а Николаем, и были на нашей земле паны-помещики да капиталисты.
А жили мы на хуторе, и от хутора до села было тогда вёрст с три, а теперь, значит, километра три с лишним.
На хуторе было с десяток хат, а вокруг — лес, где росли высокие ёлки, раскидистые клёны и могучие, в три-четыре обхвата дубы...
А орешника того, орешника! Как пошёл густыми зелёными кустами орешник над хутором по опушке, так аж до ахтырской дороги простелился, а потом повернул на Рубаны, с Рубанов на Шаповаловку, и аж до самого Рыбальского хутора всё орешник да орешник...
А как уродит, бывало, орехов! Каждый день мы тех орехов полнёхонькие пазухи приносили, а мать их высушит, и зимой такие были лакомства по воскресеньям: и семечки, и тыквенные семечки, и орехи...
Щёлкаем, бывало, щёлкаем те семечки с тыквенными семечками да с орехами, аж языки задубеют, мать смотрит да только покрикивает:
— Заеды, заеды повытирайте!
В ту пору было нас у отца с матерью пятеро: старшенькая сестрица Парася, а за ней был я, а после меня нашёлся в капусте братик Ивасик, а после Ивасика аист принёс сестричку Пистинку — потом ещё, не помню уже где, нашлись две сестрички.
Это нас было на то время, о котором мы сейчас рассказываем.
А позже приносили нам братиков и сестричек и аисты, и в капусте их находили, и из колодца вытаскивали.
Двенадцать всего у отца с матерью было нас, братиков и сестричек.
Самую младшенькую сестричку Орысю баба Секлета в огороде под калиновым кустом нашла.
Ох и плаксивая была Орыся, и перед тем как заголосить, скривится, бывало, скривится, будто калиновую ягоду раскусила.
Мать, качая её, всё бывало приговаривала:
— Недаром тебя, такую плаксивую, баба Секлета под калиновым кустом нашла! Всё тебе кисло!
А теперь сестричка Орыся — врач, заведует в районе родильным домом, деток она лечит, чтобы здоровые были и не хныкали.
II
На хуторе школы не было, не было на хуторе и церкви с церковноприходским "училищем", и вырастали хуторяне по большей части неграмотными, потому что даже и к убогой дьячковой "грамотности" нельзя было приобщиться, — дьяка на хуторе не было.
А как нашим родителям хотелось, — до боли! — чтобы мы, их дети, выучились читать и писать, потому что если залетит на хутор какое-нибудь письмо с далёкой солдатчины, то и того некому было прочитать, — заворачивали то письмо в беленький платочек и тащились с ним аж до села, к учительнице, или к дьяку, или к "сидельцу" в монопольке:
— Прочитайте, прошу я вас! Я вам вот и крашенок принесла!
Учительница в селе была очень старенькая и слабенькая, — к ней с письмами стеснялись приставать, поэтому вычитывали письма дьяк с "сидельцем" — и складывали в свои каморки хуторские крашенки.
Учить детей! То ничего, что школа далеко, что детям и в осенние дожди, и в зимние метели приходилось ходить десятки километров туда и обратно! Пешком — это полбеды, самая большая беда, непреодолимая для большинства родителей, — сапоги!
— Вот уже на ту зиму Парасе и в школу пора, а где же тех сапог взять?
Парасе сапоги всё-таки справили. Умерла весной бабушка, из её старых башмаков перетянули на Парасю. Хоть и непоказные, а всё же сапожки, а как дёгтем вымазали, ещё и блестят.
Начала Парася в школу ходить, а вечерами стоит, бывало, возле каганца и всё: "А-а-а", "Бы-бы-бы"...
И мы, меньшенькие, обсядем её да и себе за ней: "А-а-а", "Бы-бы-бы"... Аж пока, бывало, мать:
— А ну, грамотеи, спать!
Следующей зимой и мне тоже выпадало идти в школу.
— А сапоги?! Где же тех сапог напасёшься?! — бедовала мать, потому что отца мы дома видели когда-никогда, — он батрачил в панской экономии, был при панских конях за конюха.
Как-то в воскресенье пришёл из экономии домой отец, долго они с матерью размышляли, где взять для меня сапоги, чтобы в школу ходить. Так они сапог для меня и не придумали, а решили, что мы с Парасей будем ходить в школу по очереди — один день она, а один день я.
Начал, стало быть, ходить и я в школу.
Учила нас доброй души старенькая учительница Мария Андреевна, маленькая, годами уже сгорбленная бабушка, которая всё время куталась в тёплый платок и всё — кахы! кахы! Всё покашливала.
А добрая, добрая была, ласковая да мягкая.
Как закрутит, бывало, зимой метель, никогда она нас, хуторских школьников, не пустит, бывало, домой на хутор, оставит в школе на ночь, даст кулешику или яичницы нажарит, чайком напоит, да ещё и с конфетами, возле печки на полу рядно простелет, а на рядно кожушину, подушку положит, посмотрит, как мы разуемся и не мокрые ли у нас ноженьки, — если влажные, велит насухо повытирать, портянки на лежанке развернуть, сапожки под печку поставить, потом чем-нибудь тёплым поукрывает нас:
— Спите, детки!
А сама сидит возле стола и всё читает, всё читает да покашливает...
А утром разбудит нас и позавтракать даст.
И когда она, старенькая, спала, кто знает!
Любили мы старенькую нашу учительницу Марию Андреевну — очень! И любили, и слушались её, потому что мать, бывало, и Парасе, и мне всегда наказывала:
— Слушайтесь Марии Андреевны и не сердите её! Такой учительнице, как наша, низко кланяться надо!
Ой, как давно это было, а и до сих пор у нас старые люди вспоминают чудесной души человека, народную учительницу Марию Андреевну, и её могила летом всегда цветами украшена: бывшие ученики помнят о ней.
Учились мы...
III
Уже третью зиму ходил я в школу. Парася походила в школу только две зимы и на этом закончила своё образование, потому что у нас ещё прибавилось трое братиков и сестричек, и матери одной невозможно было с такой оравой управиться.
Сапогами мы чередовались уже с братиком Ивасиком. И вот однажды после рождественских каникул входит в класс Мария Андреевна и обращается к нам, тем, что ходили в школу третью зиму, были, значит, уже в третьей группе:
— Вот что, дети! Начнём мы с вами теперь каждую неделю диктовку писать. Я буду произносить, диктовать, а вы внимательно вслушивайтесь и пишите в своих тетрадях то, что я вам буду диктовать! Достаньте тетради!
— И в книжечку не смотреть? — раздалось со всех парт.
— Не смотреть! На то и диктант! Вот и узнаем, как вы научились писать! Вы же из книг списывали? Припоминайте, как в книге слова напечатаны, потому что будет попадаться много таких слов, которые вы из книг списывали... Не спешите, думайте... Ну, начинаю... Имейте в виду, что весной будут у вас выпускные экзамены (как мы называли — "сдаменты"), а на экзаменах обязательно будет диктовка, диктант.
Начала Мария Андреевна диктовать.
Всего первого диктанта я уже не припомню, но одну его фразу помню очень хорошо.
Диктовалось на русском языке, потому что школ на родном украинском языке при царе на Украине не было.
Вот произнесла Мария Андреевна:
— "По полю ехала с господами коляска, запряженная четвериком великолепных лошадей. За коляской бежала и лаяла собачка испанской породы".
Прочитала Мария Андреевна это же и во второй раз... Мы зашелестели тетрадями, зашуршали перьями.
На другой день Мария Андреевна принесла проверенные наши тетради с диктантом.
Начала она говорить о том, что первый диктант мы написали не очень, сказать бы, удачно, ошибок многовато, а когда вспомнила про ту коляску с господами и с собачкой "испанской породы", не выдержала, зашлась весёлым смехом, смех перешёл в кашель, из глаз полились слёзы, и она уже просто упала в кресло, вытирала слёзы, хохотала и кашляла...
— Ну что вы понаписывали?! О господи! И где вы такое слышали?
Мы поёжились...
— Вас шестнадцать учеников, и пятнадцать из вас понаписывало: "...За коляской бежала и лаялася собачка из панской породы"... Где вы слышали, что есть на свете собаки панской или не панской породы и чтобы они лаялись? Порода "испанская", есть такое государство — Испания, а собаки не лаются, а "лают", по-нашему "гавкают". Понял? — спросила она меня.
— Да не очень, Мария Андреевна! Я себе думал: паны едут, значит, и собака у них панской породы, отец часто говорит, что их пан и барыня ругают, я и думал, что если паны ругаются, то и собаки их не лучше них и тоже ругаются...
— А оно, видишь, и не так! — засмеялась Мария Андреевна. — Да у тебя ещё и без того много ошибок. Поставила я тебе двойку! Подтянуться надо! Садись!
Я сел и едва не заплакал:
— Сдохла бы она у него, та собачка, вместе с панами!.
1955