Чудесная птичка.
Серенькая, с чёрненькими крапинками на пёрышках.
Миниатюрная курочка.
Выведет своих жёлтеньких пушистых перепелят, вот такусеньких, водит их за собой и квохчет.
Ах ты ж моя матушка-наседочка!
Да где же тебе квохтать, когда ты сама ещё цыплёнок?
А квохчет! По-настоящему квохчет и на врага бросается, если он её деткам угрожает.
Ничего не поделаешь: мама! Мать!
Та самая мать, о которой наши детки поют:
Где была, где была перепёлочка, Где была, где была невеличенькая. Вот она упала, К земле припала...
Любит наш народ перепёлку: и в детстве любит, и в зрелые годы её любит.
Вот, к примеру, идёт полем озабоченный председатель артели.
Голова у председателя раскалывается от разных мыслей:
"А закончили ли сегодня шаровку?
А пропололи ли озимую пшеницу?
А ли...
А ли..."
Вдруг из яровой пшеницы стаккато:
Пать-падьом! Пать-падьом! Пать-падьом!
Морщины на лбу у председателя разглаживаются, глаза светлеют, всё лицо мягчеет, на его усах раскрываются лепестки улыбки, он останавливается и начинает считать:
— Раз! Два! Три! Четыре! Ах, бьёт! Ах, сукин кот, как бьёт!
Вот и отдохнула у председателя голова.
Любит наш народ перепела и тогда, когда он в сетчатой клетке под стрехой во дворе бьёт!
Любит наш народ перепела и тогда, когда его полная миска и когда он, сдобренный сметаной, стоит на столе, а хозяйка в вышитой рубашке режет паляницу.
Чудесная птичка!
"Вечер.
Ночь..."
Пусть простит мне Павел Григорьевич Тычина этот небольшой плагиат, — я делаю это нарочно, чтобы напомнить ему, что он вместе со всем советским народом тоже любит перепёлку.
Вот когда уже наступает летний вечер — я в это время к матери:
— Мама, я с дедом Махтеем перепелов пойду ловить!
— Ещё не набегался?
— Пустите, мама! Ей-богу, пустите!
— И когда оно набегается? Целый божий день как юла!
— Можно, мама? Я слушаться буду, ей-богу, слушаться!
Мать молчит, и не сопит, и не ругается!
Тут уж я знаю, что можно!
Сразу в хату, краюху хлеба за пазуху — и к воротам.
А мать:
— Ты хоть чумарку накинь!
— Ат! — бросаете вы и вприпрыжку, вприпрыжку, не дорогой, а по зелёному спорышу мчитесь к деду Махтею, что живёт в Василлях, на забаштах, и чей Павел нашу Степаниду держит.
Бежишь и знаешь, что у деда Махтея в кармане уже манок тот, который так делает: "Сюр-сюр! Сюр-сюр!", — так, как перепёлочка к себе перепела зовёт.
Так и дед Махтей будет сидеть и перепелов под сетку приманивать.
А сетка тонюсенькая-тонюсенькая (ой, как же чудесно дед Махтей умеет такие сетки плести — и на перепелов, и на рыбу, и на бабочку!) — такая сетка, будто нежнейшее кружево, которым Анна себе рубашки вышивает, — она уже у деда в корзине лежит, а возле корзины стоит клетка, сеткой натянутая.
В эту клетку дед пойманного перепела будет пускать. И не прутьями клетка сплетена, а натянута сеткой, чтобы, когда пойманный перепел будет биться в клетке, он себе о прутья головку не разбил.
Очень сильно прыгают в клетке пойманные перепела, на волю хотят вырваться и до крови разбивают себе головку о твёрдые прутья.
А от сетки они только отскакивают, и ничего им не делается.
— Здравствуйте, дедушка! — выдыхаете вы.
— Здоров, здоров! — говорит дед Махтей.
— Пойдём, дедушка? — робко спрашиваете вы, и так вам хочется аж в самую дедову душу вскочить. — Пойдём? Ох, и патьпадьомкали, когда я с папкой с сенокоса ехал! Штук сто! Вот патьпадьомкали!
— Патьпадьомкали, говоришь?
— Ой, дедушка! И до сих пор аж в ушах звенит!
— Звенит, говоришь?
— Ох, и звенит! Штук сто!
— Сто, говоришь?
— А может, и целая копа!
— Копа, говоришь? А что больше — копа или сто?
— Копа, дедушка, больше! Копа яиц — это полнёхонькая корзина.
— А если сто?
— А если сто... Если сто? То это, наверное, если яиц, только на яичницу.
— Ишь как! Очень много патьпадьомкали? В клетку не влезут!
— Так мы не всех будем ловить!
— Ага! Ну, тогда, наверное, пойдём! А я думал, что целую копу надо ловить, вот и испугался! А если можно не всех, тогда пойдём!
Ну, тут уже такой идёт выпрыг, что Бровко начинает и сам прыгать, и вот вы уже на сене возле хлева верхом на Бровке сидите и того Бровка щекочете.
— Не балуй, — говорит дед, — а то ещё укусит!
— Не укусит! — хлопаете вы и кувырком летите вместе с Бровком с сена на спорыш.
— Ну, собирайся, пойдём! — бросает дед.
— А вы, дедушка, то, что "сюр-сюр", взяли?
— Взял!
— А дайте я сюркну! Только один раз!
— Пойдём, пойдём! Потом сюркнешь!
— Пошли...
Ну, ещё раз:
"Вечер. Ночь..."
Собственно говоря, вечер уже миновал, и уже самая ночь! Я не буду ни у кого спрашивать, что такое украинская ночь, потому что ещё сто с лишним лет назад Николай Васильевич Гоголь спрашивал всех:
"— Знаете ли вы украинскую ночь?!" И тут же с грустью укорял всех:
"— Нет, вы не знаете украинской ночи!" А за эти сто с лишним лет, я думаю, вы уже присмотрелись и знаете, что это такое — украинская ночь! Так что, по-моему, объяснять лишнее. Если бы теперь я шёл той ночью с дедом Махтеем перепелов ловить, я бы обязательно смотрел на деда и думал:
"Да не выкручивайтесь, дедушка, не выкручивайтесь, ведь поёт у вас душа, ей-богу, поёт:
Ночь какая, господи, лунная, звёздная, Видно, хоть иглы собирай...
А как ваша, дедушка, душа эту песню пропоёт, вы немного задумаетесь, тяжело вздохнёте, а потом снова в душе вашей, дедушка, сорвётся:
Месяченьку бледнолицый, За тучу лучше б ты укрылся, Не свети, ведь уж нет той, С которой я когда-то любился...
Да не о том мне той ночью думалось, не о том гадалось.
Главное, что меня интересовало:
— Будут ли патьпадьомкать? И целая ли копа патьпадьомкает?
Только-только вышли за село мимо старой груши,
что над дорогой стоит, свернули на межу, как вот один:
— Пать-падьом! Пать-падьом!
За ним второй, а там ещё, и ещё, и ещё!
— Ага, дедушка, слышите?
— Слышу!
— А копа будет?
— Две копы!
— Аж две! Ого!..
Идём далеко-далеко межой. Аж за могилу. А справа и слева стена озимой пшеницы.
А на меже ромашки, и молочай, и чабрец, и колокольчики...
Тут уже дед Махтей останавливается, вытаскивает из корзины сетку.
— Держи, — говорит.
Я держу с одной стороны сетку, а дед Махтей её разворачивает, расправляет.
— Заноси!
Вот мы с дедом заносим сетку и натягиваем её на пшеничные колосья возле межи.
Дед тогда вытаскивает манок и начинает:
— Сюр-сюр! Сюр-сюр! Сюр-сюр!
Тихо.
Дедушка снова:
— Сюр-сюр! Сюр-сюр!
И вот слева, будто молотком:
— Пать-падьом!
— Сюр-сюр!
— Пать-падьом!
И на каждое дедово "сюр-сюр" — всё ближе, всё ближе нервное "пать-падьом".
Уже слышно и жадно-страстное:
— Ха-вав! Ха-вав!
А за ним сразу и боевое:
— Пать-падьом!
Вот-вот уже близенько он! Уже слышно, как шелестит пшеница, уже его "ха-вав" и "пать-падьом" будто у самого вашего уха!
— Ха-вав!
Он уже под сеткой! Уже я его вижу! Я вижу, как крутит он головкой туда и сюда, как на ножки поднимается, разыскивая волшебную соблазнительницу!
— Ха-вав!
Дед Махтей молчит, он тоже уже его видит, он любуется этим влюблённым прелюбодеем.
— Ха-вав!
Дед Махтей вдруг хлопает в ладони и встаёт. Перепуганный ухажёр срывается, бьёт головой в сетку и запутывается.
— Ага, парубок, — улыбается дед Махтей, выпутывая серенькую перепуганную птицу из сетки. — А будешь к чужим молодицам, запыхавшись, бегать? Будешь в гречку прыгать?!
Есть один!
Он подпрыгивает в клетке, бьётся головкой о мягкую сетку и падает на дно.
Я не знаю, у кого сильнее трепещет сердце — у перепуганного перепела или у меня?
— Да не прыгай, дурень, не прыгай! — уговаривает перепела дед Махтей и прикрывает клетку свиткой. И снова:
— Сюр-сюр! Сюр-сюр!
И снова где-то аж в гречке:
— Пать-падьом!
И второй уже в клетке...
И третий!
Я смотрю на небо, а оно глубокое-глубокое и синее-синее, а звёзд тех, звёзд! Сколько же коп этих звёзд на небе?
В глазах у меня что-то будто легонечко свербит, я кулаками протираю глаза и сладко-сладко зеваю.
И едва-едва слышу, как дед Махтей говорит:
— Э, парубок, заснул!
А потом укрывает меня чем-то тёплым. Это дедов пиджак.
И я уже не слышу ни "ха-вав", ни "пать-падьом".
И только уже под утро, когда очень-очень не хочется вылезать из-под дедова пиджака, слышится:
— Вставай, сынок, вставай! Домой пойдём! Там досыпать будешь!
Выскакиваю из-под пиджака, к клетке, а там аж семь!
— Вот это да!
— Ну, пошли, сынок, пошли...
С ружьём охотятся на перепелов осенью, когда уже просо кланяется хозяину полными кистями пшённой каши, а вокруг проса, куда глаз ни кинешь, — одни стерни, да копны, да скирды...
Вот тогда на просище с собакой интересно настрелять полнёхонький ягдташ перепелов...
Сытые они тогда очень...
Они заплывают тогда жиром, и, когда вы их ощиплете, перед вами не птица, а комочек масла.
Когда охотитесь на перепелов с вашей собственной собакой, то это высшее наслаждение.
— Пиль!
— Бах! Есть!
— Пиль!
— Бах! Есть!
Так что вы имеете полное право потом всем говорить:
— За какой-нибудь час-полтора мой Ральф подал мне шестьдесят семь перепелов! Едва поспевал.
— Пиль!
— Бах! Есть!
— Пиль!
— Бах! Есть!
Вот собака! Ах, и собака же!
Когда вы придёте с охоты домой и принесёте шестьдесят семь перепелов, не забывайте двух правил после перепелиной охоты.
Первое: обязательно почистите ружьё!
Второе: не объедайтесь!
1950