ПАНСКАЯ ЁЛКА
1
Ой, той зимой шёл такой крупный-крупный да густой снег, и столько того снега было, что пришлось лопатами прокладывать тропинки и к амбару, и к свинарнику, и к клунe.
Как выскочим мы, бывало, из саней на снежную тропинку, — а мы тогда ещё и в школу не ходили, малыми были, — да и бегаем по тем тропинкам, будто между белыми снежными стенами, — чуть ли не по уши нам, — так много нападало снега.
Бежим, бежим, а потом в снег, — кувырк! — и ныряем в снег с головой.
Весело!
И мать с отцом не грустные, не хмурые, потому что бабушка наша говорила:
— Это хорошо, когда снега много! Это — к урожаю!
Мы, дети, и на саночках с горы спускались, и привязывали к правому сапогу деревянную колодочку, и носились по дороге, подпрыгивая, будто на настоящем коньке, лепили снежную бабу, бились снежками.
А как парубки, бывало, нас, детей, на крутилке покрутят! Ой, сколько было крику да смеху!
А вы знаете, что такое крутилка?
Крутилка — очень интересная штука. Как замёрзнет река или пруд так, что по льду уже можно смело ходить, тогда в лёд вбивают кол, на кол надевают колесо от воза, к колесу привязывают длиннющий дрюк с привязанными на конце санками. Между спицами в колесе вставляются палки, этими палками крутят колесо, а привязанные к дрюку санки вихрем летают вокруг кола по льду. Так вот старшие ребята как понасажают нас, малых, на санки, как начнут крутить да раскрутят, бывало, так, что уж и не усидеть на санках, — и мы комьями вылетаем с санок и по льду летим, да в снег!
Снежная зима — большая была для детей радость…
2
Жили мы в панской экономии на хуторе, потому что отец работал у помещика.
Вот однажды перед рождественскими праздниками отец пришёл домой и говорит:
— Пан велел в субботу привезти детей к нему на ёлку.
Мать забеспокоилась:
— Вот ещё чего пану захотелось! Зачем им та ёлка? Да и малы они ещё по панам ездить!
Отец, подумав, ответил:
— Оно-то так! Да что сделаешь: пан разгневается, если не сделаем!
Мать своё:
— До пана десять вёрст! Зима, холодно! Как они туда поедут? Поморозим детей!
— Да как-нибудь довезём! На санки халабуду, настелем побольше сена, укутаем детей в кожухи да и поедем!
Мы, дети, слушая разговор отца с матерью, и не дышали, всё думали: "Что же это оно за ёлка такая?"
Никакой ёлки у нас дома никогда не было. Рождественских праздников мы тоже ждали, но не из-за ёлки, — мы ходили к дядьке и тётке колядовать и щедровать, носили бабушке вечерю. За это нам давали конфет и по "золотой" копейке — для этого дядька и бабушка приберегали новёхонькие копейки, "золотые", как мы их называли.
А самая большая для нас радость была перед праздниками, когда у дядьки кололи кабана.
Заколов кабана, дядька его смалил, потом обкладывал соломой, а мы все вместе с дядькой и тёткой "душили" кабана — вылезем на кабана и подпрыгиваем на нём. Чтобы сало мягонькое было!
За это дядька давал нам по кусочку смалёного кабаньего хвоста и уха.
Такая была радость, что и не говорите!
И вдруг вам — ёлка! Да ещё у пана!
3
В субботу ещё с утра мы начали собираться.
Мать всех нас вымыла с мылом. На мальчиках новенькие рубашечки и штанишки, на Парасе — красное в полосочку платьице, да ещё и нитку хороших бус с серебряным полтинником посередине на шею Парасе надела.
А какие сани отец приладил, не сани, а гринджолы! На них он положил кучу — ту штуковину, в которой гончары по ярмаркам горшки с макитрами возят или мякину с поля транспортируют, полную кучу набил сеном, натянул сверху халабуду, — получился такой, по-нынешнему сказать, лимузин, что куда там! В оглобли запряг Жолудя, — здоровенный бурый конь такой был в имении, а в пристяжку — белокопытую Кислицу. А за Кислицей бежал стригунок Ветер.
Укутали нас в кожухи да в свитки, и поехали мы.
Повёз нас отец, а мать с меньшими осталась дома, потому что малых ещё нельзя было "в свет" вывозить — братик ещё только на ноги становился, а сестричку всего месяц назад бабушка под калиной нашла.
Приехали мы к панскому дворцу без всяких приключений — только в одном овраге сани-куча занесло, сильно на бок накренило, хотели перевернуться, да отец успел выскочить и плечом подпереть сани, — мы только лбами стукнулись.
Приехали заранее. Пан велел прибыть к семи часам вечера, — так мы ещё у отцовского кума, у дядьки Мефодия, панского кучера, до начала пересидели, от сена отряхнулись.
Вот и вечер. Пошли мы в панские горницы.
Идём, дрожим, потому что пан сердитый был и мы его боялись. Пришли в горницы. Там посреди большой комнаты стоит большая ёлка, на ней много свечечек горит, вокруг неё панские дети с барышнями скачут. Старая пани на рояле играет.
Старый пан сидит в кресле и "стреляет" хлопушками.
Выстрелит да к нам:
— Страшно или нет? — спрашивает.
А мы кучкой жмёмся у дверей, не спуская глаз с ёлки.
Вот пан как закричит: — Андрей! Трубку!
Бежит Андрейка, "казачок", несёт пану трубку с длиннющим чубуком, даёт её пану, а сам становится на колени, чтобы зажечь трубку.
Андрейка то ли подскользнулся, то ли что там такое случилось, только он как-то упал и выбил пану из рук трубку. Пан его как толкнёт.
А наша Парася как закричит — испугалась!
Старый пан заткнул уши, мы бросились к Парасе, я зацепил ветку на ёлке, с ёлки упала свечка на какую-то барышню. Та в крик! Все забегали, засуетились! Я кинулся гасить свечку да сбил барышню с ног. Но ничего такого страшного не случилось, только суматоха. Барышня поднялась, скривила губы и куда-то подалась.
Отец нас всех "выгреб" из комнаты в коридор, и пошли мы к кучеру, а на другой день утром поехали домой.
Пан тогда выговаривал отцу, что мы, дети, у него очень дикие!
Больше пан нас на ёлку никогда не звал.
Теперь, когда панов нет, никто не называет наших детей дикими, а ёлка для советских детей каждый год горит огнями по всей нашей Родине, начиная с древнего московского Кремля.