На лисицу выгоднее всего охотиться зимой, когда земля натянет на себя белое-белое да пуховое-пуховое одеяло и задремлет зимним спокойным сном.
Тогда шкурка у лисицы становится густая-густая, блестящая да пушистая, а, как известно, на лисицу мы охотимся исключительно из-за ее знаменитого меха, который имеет научное название — горжетка.
Лисицы водятся у нас в Советском Союзе решительно на всей его территории — и на полях, и на болотах, и в лесах да перелесках.
За всё время нашей сознательной охоты нам доводилось видеть лисиц во всех вышеупомянутых местах и во всех тех местах в них стрелять.
Собираетесь вы, значит, на лисиц.
По этому поводу вы говорите дома:
— На лисиц поеду! В Сереблянском ярке, говорил Иосиф Евдокимович, два выводка. Поеду, — четыре-пять лисичек тарарахну — вот оно: тебе горжетка. Это если четыре! А если пять — то и мне горжетка.
Охотиться на лисиц, — одеваться надо очень тепло, потому что зима, приходится стоять на гону довольно долго, — лисица идет большим кругом, пока собаки ее тем кругом обгонят, — замерзнуть можно.
Надо вам знать, что зверь, — когда его поднимут и погонят гончие, — делает круг: и заяц, и лисица, и волк.
Каждый из них, сделав круг, возвращается к тому месту, откуда его подняли, — значит, ваша задача не бежать вместе с собаками за зайцем, или за лисицей, или за волком, а стоять на месте и ждать, когда он, обежав круг, вернется к своей лежке.
Собаки гонят, как знаем, голосом, и когда приближается гон, — знайте, что зверь идет к вам!
Следите тогда внимательно!
Голос приближается, приближается, приближается.
Вот мелькнула среди кустов золото-красная лента, как молния!
Бах! — и нет ничего...
Заяц делает небольшой круг, лисица — больше, а волк — тот еще больше.
Ждать иногда приходится довольно долго, — значит, одевайтесь тепло.
Оделись.
Вам дома и говорят:
— Ты ездишь-ездишь, стреляешь-стреляешь, собак кормишь, а у Анны Ивановны вон какая чернобурка! И ружья нет, и собак нет, — а чернобурка — глаз не оторвать.
— Хорошо, хорошо! Попадется, так гахну и чернобурку! Только у нас на Украине чернобурка попадается очень и очень редко! Почти никогда!
— Редко? Полны комиссионные магазины!
— Да что ты, господь с тобой! Что ты хочешь, чтобы я с гончими в комиссионном магазине чернобурку охотил?! Хороша будет и рыжебурка!
— А песцы там есть?
— Есть!
— Белые или голубые?
— Рябенькие! Они только на далеком севере белеют да голубеют. Так же как и куропатки: у нас рябенькие, а на севере —— белые-белые, ослепительно-белые! Так и песцы!
Вообще сборы на охоту за лисицей — очень и очень, как видите, сложное дело...
В коротеньком полушубке, в валенках и в шапке на лисьем меху выходите вы из тепло-уютной хаты Иосифа Евдокимовича и направляетесь к Сереблянскому ярку, где:
— Ей-богу, аж два лисьих выводка! Иосиф Евдокимович — старый, опытный охотник и давний ваш приятель, который на своем веку:
— Тех волков, тех лисиц, тех зайцев уже столько перебил, что, верите, и счета им нет!
Утро. Морозец. Поскрипывает снежок. До Сереблянского ярка от хутора три километра.
Выглянуло солнце. Запрыгали на ослепительно-белом, что и глазом не охватишь, одеяле миллиарды бриллиантов...
Докучай и Бандит — на смычке.
Докучай идет спокойно, он много лет прожил уже и много гонял и зайцев, и лисиц, и волков, — его уже ничем не удивишь, а Бандит только второе поле начинает, — он то рванет вперед, то вернется к вам и старается, подпрыгнув, положить передние лапы вам на грудь, то снова — вперед.
Нервничает Бандит...
Рвется и так жалобно-жалобно скулит.
— Пусти, — мол, — дай побегать, дай натешиться!
Посмотри, как бело кругом, как хорошо, как снег блестит! Дай покататься!
Иосиф Евдокимович, попыхивая цигаркой, советует:
— Пустим с той стороны, от груши, чтобы против ветра.
Вы проходите немного вперед от груши и становитесь в орешнике, а я на ту сторону перебреду да за терном сяду.
Пустите тогда, когда я уже на месте буду! Я потихоньку свистну!
— Хорошо!
— Да зайца не стреляйте! Лисичек сначала поколошматим. Разве собаки за куцехвостым увяжутся, — ну, тогда бить будем, чтобы собак освободить!
— Хорошо!
В орешнике тихо-тихо и уютно...
Утаптываете вокруг снег, чтобы удобно было во все стороны поворачиваться, потому что лисица может выскочить и отсюдова, и оттудова, и спереди, и сзади...
Докучай лег и лежит у ног, а Бандит натянулся, как струна, поднял голову и нюхает, нюхает, нюхает...
— Какие же запахи проскакивают через розовые твои ноздри в чистопородный твой мозг, Бандит? Какие? То ли фиалковый от репицы пышной "трубы" хитрой лисицы, то ли густая вонь проголодавшегося серого волка, то ли неясное пахтение и во сне дрожащего зайчика-побегайчика?
Какие? Ляг, Бандит, успокойся!
Вы осматриваетесь вокруг...
Вон от елочки протянулась узенькая цепочка-следок и возле груши оборвалась.
То — белочка.
Может, спит она теперь сладким сном, листочками в грушевом дупле прикрывшись, и снятся ей сосновые шишки да сладкие орешки...
А вон дальше немного покатились в ярок одна за другой кругленькие ямочки, и кое-где между ямочками нежно-легонький по снегу "чирк".
То лисичка с ночной охоты в ярок отдыхать пошла...
Значит, есть!
Легкий свист.
Это Иосиф Евдокимович подает знак, что он уже на месте.
Отпускаются со смычка Докучай и Бандит.
— Ну, мальчики, вперед! Ни пуха ни пера!
Три минуты напряженной тишины... Пять минут... Всё еще тишина...
Вдруг отчаянное скуление Бандита и нервно-густой Докучаев бас:
— Гав!
Бандит одинаково истерично скулит, поднимет ли он зайца или лисицу, а Докучай, почуяв зайца, сначала дает легонькое "скаву-скаву", а потом — спокойное "гав", и дальше равномерное "гав", "гав", "гав"...
Погнал, значит...
На лисицу Докучай подает первое "гав" значительно нервнее и идет за ней, лая немного чаще и более высоким тембром, чем за зайцем.
А Бандит и за зайцем, и за лисицей одинаково истерично:
— Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!
Погнали лисицу...
Ну, тут уже у вас пульс с 72 ударов сразу на 90, глаза рогом на лоб, "простреливают" орешник, и ходуном ходит в руках двадцатка.
— Спокойно! — сам себе.— Спокойно!
Первая горжетка на вас идет!
Метрах в 50 от вас, с легким треском, из орешника на поляну вылетает она...
Она не бежит, а летит, красная-красная на ослепительно-белом фоне, выпрямив трубу (хвост) и вытянув мордочку.
— Бах! — легкий прыжок, и красного нет, — один только белый фон...
Выскакивает Докучай, за ним Бандит.
Докучай смотрит в вашу сторону, видит, что ничего нет, рявкает суровым басом и мчится дальше.
За ним Бандит.
— Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!
Покатила горжетка через яр, и вы видите, как мелькнула белая кисточка на ее хвосте в орешнике по ту сторону яра.
Докучай чуть ли не на хвосте у нее сидит.
На Иосифа Евдокимовича пошла.
— Гляди, старый!
И вот:
— Бах!
Дым и снежная пыль возле Иосифа Евдокимовича.
— Бей, — кричу, — старый, во второй раз, чтобы наверняка было!
— Крепко лежит! — кричит Иосиф Евдокимович и добавляет такое, о чем, как вы меня ни просите, написать не могу.
Я срываюсь с места, лечу сквозь кусты в ярок, задыхаясь, выбираюсь на гору и подбегаю к Иосифу Евдокимовичу.
— Есть? — спрашиваю.
Он смотрит куда-то в сторону и не говорит, а стонет:
— Есть! Вон! За терном!
Я прыгаю за терен...
Крутится Докучай и дергает левой ногой.
Я падаю в снег...
А где-то далеко, аж в другом конце яра, Бандит аж плачет и заливается:
— Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!
Горжетку гоняет...
Приезжаете вы домой в старой кепке Иосифа Евдокимовича, потому что лисью шапку вы потеряли, когда через кусты бежали...
Вам дома и говорят:
— Горжетка? Чернобурка?! Одна была лисья шапка, да и ту проохотил. И кто те ружья выдумал?!
— Ладно, — вы себе думаете, — ладно! Говори! Говори! Выздоровеет Докучай — снова за горжетками ездить будем.
1945