I
Расчудесные места на реке, на Северском Донце...
Вам никогда там не доводилось бывать?
Если не доводилось, — обязательно побывайте.
Вы из Харькова рабочим поездом доедете до Змиева.
Змиев — живописный городок, теперь районный центр Харьковской области, — он раскинулся как раз на Северском Донце.
В Змиеве вы возьмете лодку и поплывете по течению Северским Донцом...
А плыть вам надо в июне...
Вы потихоньку будете плыть и любоваться чудесными пейзажами: слева будут зеленеть заливные луга, — зеленые они, те луга, зеленые да душистые, украшенные и ромашкой, и клевером, и колокольчиками, а иногда среди зеленой сочной травы красным огнем будет гореть цветок степного тюльпана или дикого мака.
И сколько бы вы ни плыли, все время будут приветствовать вас своим щебетом веселые желтобрюшки, канареечные трясогузочки, будет подпадёмкивать в вашу честь перепел и дергать деркач.
С прибрежного песочка со свистом будут срываться кулички, а в заводи, покрытой кувшинками и белыми лилиями, словно почетный часовой, будет встречать вас серая цапля.
На правом высоком берегу в кустах орешника будут заливаться соловьи...
Так потихонечку вы доплывете аж до Коропова хутора.
Приближаясь к Коропову хутору, Северский Донец ширеет, становится многоводнее, глубже, — здесь он входит в лес, — с обоих берегов над ним склоняются зеленые ветви густо-зеленой ольхи, остролистых кленов, стройных дубов, вязов, граба, образуя над ласковой рекой сказочную аллею-туннель...
Стоят на высоконьких противоположных берегах деревья и будто здороваются между собой, протягивая друг другу зеленые ветви-руки.
Как выплывете вы из аллеи-туннеля, — островок небольшой на вашем пути будет, — зеленый, зеленый островок, заросший и ольхами, и вербами, и кугой, и высоким-высоким камышом.
А на том острове под развесистой, старой, дуплистой вербой шалаш увидите, — ветхий шалаш, такой себе, камышом кое-как прикрытый, а сверху еще ветвями, да кугой, да травой, — чтобы от дождя где-нибудь приткнуться можно было...
И в шалаше зеленой травы настелено, чтобы можно было при случае, или уж когда очень глаза слипаются, вздремнуть часок-другой.
Вон там, гонов, может, за пять, если рекой, там уже будет паром, чтобы с левого берега на правый переправиться, — потому что левым берегом вон аж куда пошли луга да луга, да луга, — а на правом берегу большая среди леса поляна, где и раскинулся Коропов хутор, с хатами, с садками, с огородами...
Ах, какой чудесный Коропов хутор!
И хат за деревьями да за садками не видно, и такие же там подсолнухи, и такая там фасоль, подпираемая тычинами, растет, — ну, просто вам как лес...
Бывшие хуторяне, а нынешние колхозники вам сразу и скажут:
— У нас не хутор, а рай!
А вы возьмите да их и спросите:
— А вы рай видели?
Они за словом в карман не полезут:
— А зачем нам тот рай искать, когда у нас свой есть...
А если вы уж захотите склонить их на свою сторону, вы им скажите:
— Нет, товарищи, у вас тут теперь лучше, чем в раю! Они вам приветливо улыбнутся и скажут:
— Может быть! Вот такой Коропов хутор!
II
На этот раз мы с вами условимся так: в Коропов хутор вы не плывите, а направляйте лодку к тому зеленому-зеленому островку, только осторожненько направляйте, чтобы удочки не зацепить, потому что часто и густо вот так возле шалаша, куда вам пристать надо, — там лиманский дед Кирилл Иванович Дудка рыбу удит...
Вот вам и повезло: удочек нет, и вы спокойно стукнулись лодкой о берег...
Подняли голову, а на берегу возле шалаша сидит дед Кирилл Иванович Дудка.
В соломенной шляпе и босой...
— Здоровеньки были, Кирилл Иванович! — весело вы к нему...
— Здравствуйте, — он вам...
— Живы-здоровы? Как рыбка? — вы деду.
— Порвало! — дед вам.
— Кого порвало?! Кто порвал?! — интересуетесь вы.
— Снасть! — сердито бросает Кирилл Иванович. — Не видите разве! Вот! Порвало и перепутало! Вот уже часа три сижу, распутываю и распутать не могу! Сатана!
— Да кто же порвал, кто же запутал? — не отстаете вы от деда.
— Кто же, как не он!
— А кто он?
— Да что, вы не знаете: карп! — уже люто говорит дед и с сердцем бросает на траву леску. — Закурить нет?
— Закуривайте, дедушка! Закурили...
Помолчав немного, Кирилл Иванович начинает рассказывать...
— Оно и брало потихоньку! Только-только едва свет заблагословился. Дерг! И тихо... потом еще раз — дерг! И снова тихо. А потом повело, повело, повело, к тому вон, — видите? — кустику по-о-вело! Дай, думаю, подсеку! Дернул! Эх, оно же как рвануло! Эх же ж, как рвануло! А волосень у меня в двадцать волосин, да еще с какого жеребца! С Рыцаря, с племенного, орловского рысака! Там такой волосень, что на одну волосинку можно бычка привязать! Удилище — дугой! Я — попускать! А оно рвет, а оно рвет! Я — держу! Когда вот — выкидывается! ей-богу, как ночвы!
— Ну, Кирилл Иванович, неужели такое большое?
— Ей-богу, как ночвы! Сатана! Больше, чем сатана! Хвостом по воде как ударит, и на дно! Я — дерг! А волосень — дзынь! А я в воду со всех ног — плюх! И — по шею! Сушусь вот! Одежда уже немного высохла, а сапоги и до сих пор вон мокрые! Босой хожу. Так с крючком и ушло! Возле грузила — перервало.
— Может, грузило волосень перетерло?
— Э, нет! Перервало! Да разве такое не перервет?! Как ночвы! Вот и распутываю! Килограммов на двадцать! Не меньше!
Вам лучше поверить Кириллу Ивановичу, чтобы его не рассердить, потому что Кирилл Иванович Дудка, если рассердится, — замолчит и никогда в жизни не расскажет вам, как он позапрошлой весной на Лиманском озере лебедя стрелял...
Кирилл Иванович очень неохотно про того лебедя рассказывает, поэтому вам надо очень тонко и дипломатично разбередить его рану, чтобы он в гневе на своего внука Ваську рассказал вам про тот случай, подчеркивая:
— А все тот гемонский Васька! Если бы не он, был бы лебедь мой...
III
— Ох уж тот мне Васька! И до сих пор забыть не могу, — начинает Кирилл Иванович, закуривая папироску. — Да... Вы же знаете наше озеро Лиман. Оно отсюда, от Донца, километров двенадцать. И село Лиман называется, и озеро Лиман. Километров на семь то озеро протянулось, аж до села Андреевки. Чудесное озеро. На нем андреевские колхозники массу домашних уток и гусей разводят в природных, сказать, условиях. А какие там караси!.. Они и небольшие, и не золотые, а серебристые какие-то, — а до чего же вкусные — и в ухе, и на сковородке. Харьковчане на базаре всегда спрашивают: "Не лиманские ли, случаем, караси?" — "Лиманские!" — "Давайте, дед, давайте, спасибо, что привезли!" Да... Так вот, значит, озеро Лиман, а сюда ближе к селу Лиман другое озеро, Чайки называется... А между теми озерами такой себе перешеек, метров так пятьсот, а может, и больше. Хорошая там охота на уток осенью. На перешейке выкапываются ямки, маскируются бурьяном, садишься в ямку и сидишь: утка утром и вечером тянет, перелетает или с Чаек на Лиман, или с Лимана на Чайки... и таки иногда хорошо постреляешь... Да... Вот позапрошлой весной, как-то под вечер, прилетает Васька, внук этот мой гемонский, и еще с улицы криком кричит:
— Де-е-ед! На Лимане два лебедя село! ей-богу, правда! Быстрее, а то улетят!
Я за ружье да туда. Васька бежит за мной и командует:
— Вы, дедушка, бегите, садитесь в ямке, мы с Федькой побежим да зайдем озером, потому что они недалечко с этой стороны сели, на мелком!
— Осторожно, — говорю, — заходите, чтобы не утонули!
— Нет, там, дед, мелко! Не бойтесь! — подался Васька к озеру, где уже его ждал Федька.
Сел я в ямке, прикрылся бурьяном, взвел курки, жду... А когда спускался с горки, видел, что и вправду на Лимане, недалеко от берега, с этой стороны два лебедя плавают. Сижу я. Ну, пока ребята ж вот зашли да потихоньку к лебедям подходили, немало времени прошло. Уже у меня и спина болит, уже и глаза слипаются, и ноги немеют... Я терплю, — а как же: лебедь! Когда вот слышу Васькин крик: "Де-е-ед! Глядите!" Приподнялся я немного в ямке, глянул в ту сторону сквозь бурьян, — вижу, и вправду поднялись с озера лебеди и летят прямо на меня. И низко, так низко плывут... Белые, белые, — аж будто блестят... Солнышко как раз заходит, и как солнечный луч упадет на лебедя, — так у него одно крыло будто золотое, а другое — серебряное! Летят тихо, не трубят. Один летит выше, а другой — ниже, — и тот, что ниже, направляется прямо на мою ямку... У меня аж зубы стучат и руки подпрыгивают. Вот-вот уже лебедь меня крыльями накроет. Я беру его на мушку, верно беру, даю, как и надо, вперед: клац! не стрельнуло!.. Аж я зубами заскрежетал. — Клац — с левого! — не стрельнуло! А я ружье об землю! А я картуз об землю! Да упал в ямку и за чуб себя схватил! Подбегают Васька с Федькой:
— Чего же не стреляли, дед?!
А я не сказал, а будто аж заревел:
— Не стреля-я-я-ло!
Васька подбежал к ямке, схватил ружье, — а у меня централка, тулка, хорошее ружье! — раскрыл его.
— Так оно же у вас, дедушка, без патронов! Не заряжено! Вот так охотник! Я как закричу:
— Как не заряжено?!
— Смотрите сами! — смеется Васька. — Где же ваши патроны?
Так вот такое бывает! Раз в жизни довелось лебедя стрелять, и забыл ружье зарядить! А все тот Васька гемонский. "Быстрее, — кричит, — быстрее!" Вот тебе и быстрее!
IV
Вы не смейтесь над дедом Кириллом Ивановичем Дудкой, потому что он рассердится...
А вы его так ласковенько спросите:
— Весной это, дедушка, было? А разрешена тогда была весенняя охота, не помните?
— То-то и оно, что не разрешена! Да разве опомнишься, когда Васька, как сумасшедший, кричит: "Быстрее, дед, потому что лебеди сели!" Разве тот Васька не собьет с толку?
— А этой весной, дедушка, садились лебеди на Лимане?
— Садились! Васька видел!
— И что: не прибегал за вами, чтобы вы с ружьем шли лебедей стрелять?
— Такое скажете? Теперь Васька в пионерах, да еще и за главного у этих, — как их там? — юннатов, что птицу оберегают! Такой завзятый, что как увидит кого-нибудь с ружьем в запрещенное время, — сразу в сельсовет! Да еще и мне весной приказывает:
— Прячьте, дедушка, ружье аж до осени! Кирилл Иванович Дудка докурил папироску и снова принялся распутывать снасть...
Молчал, молчал, а потом добавил потихоньку:
— Да оно, может, и лучше, что тогда ружье не "стрельнуло", была бы у меня морока, что весной лебедя подстрелил.
...Теперь вы можете плыть Донцом на Коропов хутор и дальше мимо Казацкой могилы, аж до... да куда захотите...
1951