Как глухая осень настала, как из леса вся листва опала, как чёрные вороны поле покрыли, тогда к старому Лесю пришла смерть.
Умирать каждому, смерть не страшна, но долгая лёжка — вот мука. И Лесь мучился. Среди своей муки он то проваливался в какой-то другой мир, то выныривал из него. А тот другой мир был мучительно странный. И ничем Лесь не мог опереться в том мире, только одними глазами. Потому он ими, блестящими, измученными, так цеплялся за маленький каганец. Держался глазами, держался за него и всё боялся, что веки сомкнутся, и он стремглав свалится в невиданный мир.
Перед ним на земле сыновья и дочери повалились и уснули, не могли столько ночей не спать. Он держался за каганец изо всех сил и не отдавался смерти. Веки тяжёлым грузом нависли над глазами.
Он видит во дворе много маленьких девочек, каждая в руке держит жмуток цветов. Все глядят к могиле, смерти высматривают. Потом все глаза поворачивают на него. Туча глаз, синих, и седых, и чёрных. И эта туча плывёт к его лбу, гладит его и студит...
Протёр глаза, ухватил жилу на шее между пальцами, потому что голова с плеч сваливалась, и подумал:
"Ади, это ангелы перед смертью показываются".
И как он так подумал, каганец ускользнул из-перед глаз.
Поле ровное, далёкое, под солнцем испечённое. Оно воды просит, дрожит и всякую траву к себе клонит, чтобы из неё воды напиться. Он пашет на ниве и руками не может удержать чепиг, потому что жажда палит его в горле. И волов палит, потому что они ртами сырую землю роют. Руки от чепига отваливаются, он падает на ниву, а она его на уголь сжигает...
Каганец вывел его из того мира.
"И не раз и не два я в поле без воды погибал, у бога всё записано!"
И снова провалился.
В конце стола сидит его покойная мама и песню поёт. Тихо и грустно голос по хате стелется и до него доходит. Это та песенка, что мама ему маленькому пела. И он плачет, болит у него сердце, и ладонями слёзы ловит. А мама поёт прямо в его душе, и все муки там вместе с этой песней рыдают. Мама идёт к дверям, за ней и песня идёт, и муки из души.
И снова каганец показался.
"Мама из того света должна прийти и над своим дитятком должна заплакать. Такое бог право им дал".
Ноги лопались от стужи, он хотел на них кожушанку накинуть, да и посреди этого глаза у него погасли.
Горластые колокола над ним звонят, крисами головы касаются. Голова у него разлетается, зубы изо рта вылетают. Колокольные сердца отрываются от них и падают ему на голову, и ранят...
Раскрыл глаза, страшные и бессознательные.
"Я собирался купить колокол, чтобы по селу огонь возвещал, да годы были цепко тесные, и я всё не успел. Прости меня, господи милосердный".
И снова скатился в пропасть.
Сверху, с высоченной высоты, снопы ячменные кербутом на него падают. Падают и засыпают его. Ость лезет в рот, в горло. Жжёт красными иглами, и вся у сердца сходится, и печёт адским огнём, и режет в самое сердце...
Развёл глаза уже мёртвые и безсветные.
"Мартинови не отдавали заработанного ячменя, и тот ячмень мне смерть делает".
Хотел крикнуть на детей, чтобы Мартинови ячмень отдали, но крик сквозь горло не мог прорваться, только горячей смолой по телу расходился. Вывалил чёрный язык, засунул пальцы в рот, чтобы голос из горла вывести. Но зубы клацнули и сжались, и пальцы зажало. Веки рухнули с громом.
Окна в хате открываются. В хату всасывается белая плахта, всасывается без конца и меры. Светло от неё, как от солнца. Плахта его обвивает, как маленького ребёнка, сперва ноги, потом руки, плечи. Туго. Ему легко, легко. Потом залезает в голову и скребёт в мозгу, всасывается в каждый сустав и мягонько выстилает. А напоследок горло обвивает туже, всё крепче. Ветром вокруг шеи облетает и обвивает, обвивает...