Я почему-то остановился на той странице газеты, где помещаются объявления о супружеских разлуках. Мне подумалось, что за каждым мужским или женским именем и фамилией, которые порой своей причудливостью напоминают фамилии у Гоголя и Щедрина, в рассказах молодого Чехова или в дилогии Ильфа и Петрова, скрывается совсем не простая, иногда смешноватая, а порой и трагическая человеческая история. Подумалось мне, что мировая литература, вращающаяся вокруг любовных и семейных тем и сюжетов, не охватывает всей сложности жизни, что слова верность и измена, любовь и долг, добродетель и распутство не покрывают всего того значительного, что бывает между людьми. Евангельская фраза о грешнице — "кто безгрешен, брось в неё камень" — всегда казалась мне мудрой и доброй, но и она не годится для всех жизненных случаев. Из-под руки Льва Толстого вышли и страстная Анна Каренина, и её чудесный в своей наивной греховности брат Стива Облонский, и непутёвый Фёдор Протасов, безмерно чище нравственно безупречно чистых жены его Лизы и идеально корректного Виктора Каренина, и страшный герой "Крейцеровой сонаты" с его ещё страшнейшей аскетической теорией, и множество других персонажей, поражающих своей горячей реальностью. Однако даже и они не исчерпывают моря человеческой сложности.
Эти размышления навели меня на память об одной давней киевской истории, которую я и хочу рассказать, не навязывая читателю никакой морали.
Был когда-то в одной из киевских гимназий преподаватель математики. Это был розовощёкий, весёлый человек, который проводил уроки арифметики так, что малыши сердились, когда звенел звонок, возвещая об окончании лекции. Назовём его Иваном Ивановичем. Кажется, кстати, он и в самом деле так звался.
Как-то летом, во время так называемых тогда вакаций, то есть каникул, он поехал за границу, в Италию. Там познакомился он с очень красивой итальянкой и женился на ней. В Киев он вернулся с женой-красавицей. Надо сказать, что в жизни не был Иван Иванович ни одиночкой, ни чудаком-учителем, для которого не существует ничего, кроме его школы. Он любил хорошее общество, и приятелей у него было немало — и учителей, и людей других профессий. Они собирались у него чаще всего по субботам, играли в преферанс, иногда и музицировали (Иван Иванович неплохо играл на скрипке). Почему-то только раз в год бывало у Ивана Ивановича странное празднество: он, совершая почти священнодействие, готовил по какому-то особому рецепту "настоящую французскую" горчицу, и на ветчину с этой горчицей приглашались ближайшие друзья, среди них, разумеется, и брат Ивана Ивановича, Семён Иванович, инженер, холостой, красивый и удивительно молчаливый человек. Он и вообще частенько заглядывал к брату на вечерний огонёк. Братья жили, как говорится, душа в душу.
С женитьбой, собственно, ничего не изменилось в быту Ивана Ивановича, только, конечно, жена принесла в дом женскую аккуратность: в комнатах появились хорошие картины, на окнах — новые белоснежные занавески, на столе — букеты свежих цветов. Жена Ивана Ивановича была простая, весёлая, сердечная женщина. Она довольно скоро научилась разговаривать на родном языке Ивана Ивановича, по-русски, хотя и калечила некоторые слова так немилосердно, что вызывала этим не только смех у его субботних гостей, но и улыбку на лице Семёна Ивановича. А он смеялся, как и говорил, редко, хоть и не был лишён остроумия и умения бросить порой меткое словечко. Звал свою жену Иван Иванович Линой, а приятели его — Олимпией Луиджиевной.
Изменилось, пожалуй, только то, что Семён Иванович стал заходить к брату не изредка, а каждый вечер. Но при той сердечности, что была между братьями, это никого не удивляло. Иван Иванович и Семён Иванович играли в шахматы. Олимпия Луиджиевна хлопотала по хозяйству, готовила чай, и братья, доиграв очередную партию, садились к чайному столу. Иван Иванович смешно рассказывал о разных выдуманных и невыдуманных приключениях, Семён Иванович молчал, покуривая и прихлёбывая чай. После чая Семён Иванович прощался с братом и с братовой и шёл себе домой, Иван Иванович принимался за ученические тетради, а Олимпия Луиджиевна садилась в кресло и начинала что-нибудь вязать или читать книгу.
Не помню, были ли у супругов дети, да это и не имеет значения для нашего рассказа. Прошло много лет; постарели и Иван Иванович, и его брат, и его жена, которая, однако, сохраняла на лице следы своей пылкой красоты. Как-то осенним днём Иван Иванович простудился, слёг и вскоре умер. На кладбище провожали его тоже постаревшие друзья, ряды которых со временем поредели, Семён Иванович и Олимпия Луиджиевна — заплаканная, исхудавшая, но достойно спокойная в своей искренней скорби.
Прошло несколько дней. Однажды вечером Семён Иванович зашёл навестить вдову. Он сел на своё привычное место, закурил и долго молчал. Хозяйка заваривала обычный вечерний чай. Вдруг Семён Иванович пристально посмотрел на неё и сказал:
— А знаете, Лино (он звал её, как и её муж, Линой), знаете, почему я так и не женился?
— Нет... Почему?
— Потому что я полюбил вас с первой минуты, как увидел... и любил всю жизнь...
Олимпия Луиджиевна вдруг побледнела и произнесла только два слова:
— Я... тоже...
Это всё, что я хотел рассказать.
14 декабря 1960 г.