Давненько это было. Лет сорок назад. Учился я тогда в славном городе Киеве! Да и поехал на каникулы домой, на благословенную Полтавщину.
Бабушка моя тогда ещё были живы.
Как-то сидим мы с бабушкой вдвоём в саду: бабушка, как специалист по промышленности, перо дерёт. Возле неё, значит, средства производства: два решета — в одном недранное, а в другом — уже дранное перо.
А я больше по культурной, значит, части: сижу под вишней на рядне и "Камышом уток гнала" пою.
Вот бабушка мне и говорят:
— Едешь уже, сыночек, скоро?
— Еду, — говорю, — бабушка.
— Опять в Киев?
— В Киев, — говорю, — бабушка. Задумались моя бабушка да тяжело вздохнули. А потом и говорят:
— А я ведь в Киеве так и не была. И святой лавры не видела. Всю свою жизнь собиралась, собиралась, да так и не собралась. Сначала — дети, а потом — внуки.
— Так чего же, бабушка, давайте поедем вдвоём. Поездом, быстренько. За полтора дня и там. А я там уже себе и знакомых завёл: будет где и день провести, и переночевать. Поедем, бабушка! Я папу и маму упрошу — они пустят. Вот хорошо! И мне будет веселее. Да и Киев увидите, и Днепр, и лавру. Всё, всё я вам, бабушка, покажу и всё вам расскажу.
— А назад уже как я без тебя?
— Да и назад так же. Посажу вас на поезд, попрошу кондуктора, чтобы предупредил, на какой станции вам выходить. А перед тем отправим домой телеграмму, так вас встретят на станции и заберут. И всё. Поедем!
— Да боязно как-то.
Уговорил я всё-таки бабушку ехать в Киев. Папа с мамой, хоть и долго колебались, но согласие дали.
Поехали мы в город, на станцию. А до станции было вёрст тридцать.
Бабушка никогда в городе не были и поезда не видели.
Как увидели они паровоз, да ещё он, пробегая мимо станции, как закричит, — бабушка, закрыв глаза руками, так и присели.
— Не поеду, — плачут.
— Да чего же не поедете? Да ничего страшного нет, это он свистит, чтобы на пути не стояли, чтобы ни на кого не наехать.
— Да чтобы я лезла на это чёрное да ехала! Да никогда в жизни! За что же я там держаться буду? Беги, пусть отец возвращается и забирает меня домой.
А папа привезли нас на станцию — да сразу и домой.
— Да где же я догоню папу, — говорю, — они уже теперь вёрст десять отъехали.
— Не полезу я на то чёрное, что шипит и свистит!
— Да нет, бабушка, — уговариваю я, — вам туда лезть не надо, не там люди ездят, а в вагонах. Вот сейчас подадут вагоны, сядем и поедем.
— Не сяду, потому что упаду.
— Не упадёте. Вот увидите, будете сидеть, как дома на лавке.
Подали состав, я и говорю бабушке:
— Ну, пойдёмте, садиться уже пора. Подошли мы с бабушкой к вагону.
— Не полезу, — плачут бабушка. — Пусти меня, пусть уж я умру дома.
Я уже рассердился и прикрикнул, хоть и как я их любил, на бабушку.
— Да не срамитесь, — говорю, — бабушка. Вон на нас все смотрят.
Глянули бабушка такими глазами, что я аж отвернулся, а потом и говорят:
— Завяжи же мне хоть глаза, чтобы не видела я, куда лезу.
Завязывать глаза бабушке я не завязывал, стыдно было, а руками всё-таки пришлось закрыть, пока посадил я их в вагон.
Сели, дрожат.
Как дёрнул паровоз, было и "Ой, горюшко!", и "Спаси, царица небесная!". Всего было...
Потом бабушка успокоились, только подпрыгивали, когда паровоз свистнет.
Доехали мы благополучно.
В Киеве побывали везде-везде.
Очень довольные ходили моя бабушка по Киеву, да и сами иногда улыбались:
— И чего я так боялась!
И всё было бы хорошо да ладно, если бы я не повёл бабушку в театр.
Долго они не хотели, а я всё-таки уговорил:
— Хоть раз в жизни посмотрите. Будете знать, что такое театр.
Согласились.
Билеты я взял во втором ярусе, да ещё и в первом ряду.
Шли туда — ничего. Сели. Как посмотрели бабушка вниз, в партер, как вскрикнут "Ой!" — вцепились в меня:
— Держи меня, сыночек! Ой, держи! Не долечу я туда живой!
— Что с вами, бабушка?
— Выведи меня. Ой, выведи! Высоко очень!
И дрожат вся, дрожат.
Пришлось оставить театр. Так и не увидели моя бабушка ни одного спектакля за всю свою жизнь.
На другой день посадил я бабушку в поезд, попросил кондуктора, чтобы помог им выйти на станции.
Доехали бабушка домой в добром здравии.
А потом, когда я ещё приехал домой, очень благодарили меня бабушка за Киев.
— Всё, — говорит, — ничего, если бы только не тот театр. Очень уж высоко, голова закружится, вот-вот я вниз полечу. Очень страшно.
Теперь, когда я вижу, как женщина-машинист уверенно и решительно ведёт огромные железнодорожные составы, мне хочется подойти к ней и спросить:
— Тётя! Вам не страшно, когда паровоз так здорово закричит? А не завязываете ли вы себе платком глаза, когда на свой паровоз взбираетесь? А моя бабушка завязывали.
А где-то в поднебесье, далеко-далеко, аж где-то там, аж вон там, за облаками, ревёт на ястребке мотор. А в ястребке сидит — может, белокурая, может, русая, может, чернявая — девочка и делает мёртвые петли, улыбаясь, и была она грозой для разбойников, немецких захватчиков, та беленькая, или, может, чернявая, а то и русая девочка.
И хочется у неё спросить:
— Девочка! А не кружится ли у тебя голова, когда с такой высоты на землю посмотришь? У моей бабушки закружилась, когда они когда-то на второй ярус театра попали.
И думается мне:
"А может, и моя покойная бабушка теперь мёртвые петли делали бы, если бы они в наше чудесное время жили. Внуки или правнуки, видите же, как делают".
Царство небесное моей бабушке!
Пусть живёт, пусть прославляется советская женщина, женщина свободная, женщина-творец, женщина-мать.
1946